Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Vivit virtus. Сборник, посвящённый памяти Т.В. Васильевой
.pdf
красота всегда приносила несчастье людям и миру, она
благосклонно воспринимает рассказ Мефистофеля о том,
что как раз кстати здесь рядом есть царство пришельцев
с севера, которые очертили территорию и обосновали
свое замечательное царство, в котором они готовы ее
спасти. Дальнейшая история сизигии превосходит своей
сложностью и насыщенностью эпизод, о котором шла
речь, но и сказанного достаточно, чтобы получить право видеть смысловой фокус «Фауста» в теме Прекрасной
Елены.
Д.А. Лунгина
СОВРЕМЕННОСТЬ В ДНЕВНИКАХ СЁРЕНА КЕРКЕГОРА
И ЛЬВА ТОЛСТОГО
Керкегора Лев Толстой не включал в число своих единомышленников. Из всех доставленных в Ясную Поляну
произведений философа Дневник 1847 года в переводе
Петра Ганзена был, скорее всего, единственной до конца
прочитанной им вещью. Тогда, в 1880–90-е годы, собеседниками Толстого были аскеты, пророки и апостолы. Его
дневники и публицистика тех лет свидетельствуют о такой новизне в понимании христианства, что надолго захватит мир и введет его в XX век. Для нас сегодня Керкегор
стоит здесь рядом с Толстым. Но они сами шли к своей общей цели – нахождение для современного человека возможности исполнения заповедей Евангелия – настолько
разными путями, что начинает казаться, что они не просто оценивали, но и по-разному видели современность.
Началом новой, современной эпохи оба мыслителя
считали годы своего собственного вхождения в литературу, отмеченного началом ведения дневника. В нем не
акцентируются события внешнего мира. Пишущий дневник Керкегора – «Тот самый Единственный в своем роде
человек, который не совпадает с моим эмпирическим Я,
но является всецело и полностью автором»
1
, но только
автором не в традиционном смысле слова, чье авторство
учреждено произведением, а автором, чья писательская
деятельность является результатом установки исключительности по отношению к самому себе. Толстой, в ситуации крушения векового уклада при отсутствии определившегося нового, напротив, не доверяет себе и живет
1
Pap. X 1 A 146; запись 1849. Ссылки на дневники Керкегора даются по изданию: Søren Kierkegaards Papirer, bd. I-XVI. P. A Heiberg, V. Kuhr,
E. Torsting, N. Thulstrup og N. J. Cappelørn red. Kbh., Gyldendal, 1909–48;
1968–70; 1975–78.
282
с чувством, что достоверно можно знать только то, что
должно быть, – чему подчиняются, например, животные
с природной необходимостью, а человек может и малодушно избегать. Толстой выбирает себе в качестве опоры
правила морального поведения и начинает вести дневник
из обязанности «запоминать и записывать карандашом
каждый день все преступления правил».
1
Оба писателя
переживают современность как каждодневность, требующую войти в отношение к самому себе.
Керкегор осуществляет свое намерение при помощи
ретроспекции
2
. Он понимает под этим не только частый
взгляд назад. Детство и юность, отцовское воспитание
в духе суровой требовательной религиозности, привычка
к умозрению, ранний блестящий интеллектуализм и замкнутость на самом себе, в конечном счете исключившая
присутствие другого человека рядом с ним, постоянно
переосмысляются в дневнике как события прошлого,
подлинное место свершения которого – в настоящем.
Хорошо известно, что для Керкегора воспоминание как
Er-indring, нем. Erinnerung, погружение в себя – онтологический жест, мы бы сказали «экзистенциал», он говорит «момент внутреннего» (Inderlighed), драматически
заостряющий временность экзистенции. Различать свою
жизнь в рамках прошедшего и настоящего, этим разграничением избавляясь от иллюзии вневременной объективности в отношении нее, под силу лишь такому существованию, которое совпадает у Керкегора с самостью,
бытием самим собой. «Мне никогда, – поясняет он свою
мысль, – по-настоящему не понять жизнь во времени просто потому, что во времени ни у кого из нас никогда не
будет достаточной передышки, чтобы занять нужную для
этого позицию – взгляд назад».
3
Ретроспекция как способ избирательного отношения к себе ляжет у Керкегора
в основу приема, которым он воспользуется во многих
1
Запись 2 января 1854. Дневник Толстого цитируется по:
Толстой Л.Н. Полн. собр. соч.: В 90 т. М.: Гослитиздат, 1927–1964.
2
Pap. X 2 A 642, p. 464, 1850.
3
Pap. IV A 164, 1843.
283
своих публикациях, чтобы обмануть беспамятство современников, приучаемых городской цивилизацией к
быстрой смене ярких впечатлений. Керкегор, как Сократ,
был сугубо городской житель, а Копенгаген на его глазах
все быстрее и быстрей превращался в безликий «большой
город». На людей с их искаженной иерархией близкого
и далекого можно было воздействовать, лишь незаметно
меняя перед ними картину нашего настоящего, где в действительности все оказывается таким, каким увидел его
мой взгляд и сохранила моя память. Эта уловка с самого
начала служила конечной цели писателя – ввести людей
обманом в религиозное, то есть личное, «…расчистить место, чтобы Бог на него сошел»
1
. Потом, когда непонимание
его эстетики вызовет Керкегора постепенно на прямую
проповедь, он объявит, что та эстетика служила не эстетическим целям, а преображению: «Занимаясь авторской
деятельностью, я развивался сам, и поэтому всё мое движение можно назвать движением назад – потому-то я и не
мог с самого начала открыть все свои планы, хотя, конечно, прекрасно понимал, как много всего во мне тлеет»
2
.
Лев Толстой видит спасительную ценность в каждом
новом дне, к началу которого нужно успевать как можно
раньше. Чаще бывало наоборот: «Встал я поздно с тем неприятным чувством при пробуждении, которое всегда
действует на меня: я дурно сделал, проспал. Я, когда просыпаюсь, испытываю то что трусливая собака перед хозяином, когда виновата. Потом подумал я о том, как свежи
моральные силы человека при пробуждении, и почему
вот не могу я удержать их всегда в таком положении. Всегда буду говорить, что сознание есть величайшее моральное зло, которое только может постигнуть человека».
3
Под
«сознанием» здесь подразумевается не только «тяжесть
содеянного», из-за которой слабеют моральные силы человека. Сознание есть то, что направляет его внимание на
1
Pap. XI 2 A 250, 1855.
2
Pap. X 3 A 143, 1850.
3
4 июля 1851.
284
вещи и овеществляет для него в том числе и его состояния, переводя «хорошо» и «плохо» в категории морального выбора. Но заключенная в человеке нравственность
уже успела подействовать в нем раньше сознания; моральные силы пробуждают человеческую реакцию прежде, чем он проснулся для осознанного выбора между
добром и злом. Мир с самого начала дан человеку в форме добра и зла. Толстому было интересно фиксировать
в дневнике первый слой этой данности, то есть свои самые непосредственные отклики, включая настроение,
т. е. абсолютно непредсказуемое и неподконтрольное человеку событие мира, с которого только и может начаться для него этическое, религиозное и мистическое. Время
«теперь» означает для него не внутреннее, а пограничное
состояние, всегда готовое смениться на другое; на страже
этой перемены и стоит Лев Толстой.
Так же, как и Толстому, Керкегору дневник служит прежде всего в писательском труде. Как проповедник, он видит, что современный человек распадается, не держится.
Но автор его собственного дневника менее всего похож
на праведника, давшего себя заговорить религиозной риторике. Он сам отнят у себя не меньше, чем люди толпы:
««…причина моей всегдашней внутренней беспокойности
в том, что я всегда, повторяю, всегда был внешен самому
1
себе»
. Апогей «чудовищной беспокойности»2 из-за внутреннего разлада фиксируют записи Керкегора, сделанные
в период разрыва с Региной Ольсен в августе – октябре
1841 года. Тогда раскаяние вместо абстрактной религиозной формулы впервые стало для него спасительным средством остановить свой собственный распад, который он в
себе потом еще раз намеренно вызовет, чтобы пережить
его вместе с другими и в некотором смысле вместо них –
молодого человека из повести «Повторение» (1843) и
юноши по имени Quidam из «Стадий на жизненном пути»
(1845) (их безымянность растворяет их в толпе живых
1
Pap. X 1 A 8, 1849.
2
Pap. III A 166.
285
людей). По сюжету, они тоже ведут дневник, но фиксируют в нем именно то, что в свое время Керкегор в себе решительно остановил – бесконечный перебор своих психических состояний. Позднее, в 1850 г.
1
он темпорально
определит раскаяние как «задерживание, кладущее предел размышлениям и вводящее христианские ценности».
Нет нужды напоминать о том, что задерживание соответствует греческому понятию σχολή, которое в широком
смысле означает «свободное время», но не ту передышку,
что вызвана внешними обстоятельствами, а ту, что устраивает себе мыслящий человек, чтобы собраться. Без повторного собирания себя невозможно новое начало как
условие спасения, замечает Керкегор в те же годы
2
. Собирание, re-ligio, которое выражается в постоянном самоотчете, частое возвращение к ключевым событиям своей
жизни составляют устойчивый фон дневников Керкегора.
Религиозное начало в них – в умении автора отойти от
ложной своевременности текущего момента, вернуться
к пройденному, совестливо и тщательно вдуматься в то,
что по-настоящему серьезно.
Всегда сопровождая Толстого как проект, раскаяние
не всегда приносило ему ожидаемые результаты, чаще
неожиданные. В юности он каждый день строил планы по
самосовершенствованию и скрупулезно подводил итог
в выражениях вроде «вчера не любил» с твердым намерением завтра же измениться. Но он очень быстро заметил,
что запись «вчера не любил» и не может констатировать
раскаяние. Однако не обязательно означает она и повторный грех и потому должна быть продолжена. Зрелый
Толстой доводит свое зрение до полной неопределенности, как будто запрещает себе решить категорически, хорош он или плох. Дневник – санкция такому состоянию,
не бегство из него, как, например, в записи 10 июня 1891
г.: «Совсем лето. Иван-да-Марья, запах гнилого меда от
ромашки, васильки, и в лесу тишина, только в макушках
1
Pap. X 3 A 168.
2
Pap. X 2 A 371.
286
дерев не переставая гудят пчелы, насекомые. Ныне косил.
Хорошо. Работа письменная плохо идет. Толкусь на месте.
А много художественных впечатлений…» Где же здесь быть
царствию Божиему, если хорошее и плохое поставлены
в один ряд? Где же пресловутая моральность Толстого?
Однако он знает, что между тем, что должно быть, и тем,
что есть, всегда ножницы, поэтому поступком для него
будет уже одно сопротивление ложным чувствам.
Он работает или по крайней мере старается быть там,
где волевое участие человека в принципе невозможно:
это сам мир в аспекте его изменчивости перед глазами человека. Соответственно, раскаяние (перемена ума,
μετάνοια) для Толстого – принципиально непредвиденны.
Оно вторгается в механический процесс жизни через
писательство, через искусство, через Откровение, культ,
праздник. В своих дневниках он учится смотреть на мир
всякий раз новыми глазами и следовать художественному
времени в противовес сложному календарному времени,
где текущий момент неуловимо скользит из еще-не в уженебытие, а будущее расписано и тем самым заранее сделано прошлым. Цель Толстого – совпадение религиозного
времени со временем искусства.
Настоящее Керкегора – это непрестанно прибывающее прошлое, или события прошлого, значение которых
подлежит непрекращающемуся повторному прохождению в настоящем и открывает ему будущее. Чтобы бросить себя в свое дело, ему нужен длинный разбег, потому
что еще со студенчества, затянувшегося почти на десять
лет, он знает в себе одну особенность и записывает про
нее (1839): «Я так неуверенно продвигаюсь по жизни, потому что еще в ранней юности я перенапряг и ослабил
свои передние конечности (в смысле ожидания и т. п.)».
1
С юности подчинивший себя категориям предназначе-
2
ния
и божественного призвания3, он запрещает себе
1
Pap. II A 510.
2
См., напр. Pap. IV A 87; Pap. XI 2 A 439.
3
Pap. VII 1 A 222.
287
мыслить будущее помимо настоящего, при этом зная, что
и настоящее открывается не само собой, а в перспективе
пройденного. В «Христианских речах» (1848) он сравнивает ситуацию христианина с гребцом, который движется вперед к цели (к спасению), всегда сидя к ней спиной
1
Потому что опережающее значение глаз, зрения в культуре в Новое время приобрело новые оттенки; стало ясно,
что человеческий кругозор нуждается в дискретной перспективе, то есть во времени, спасительной смене вида
с настоящего на пройденное. В русле кантовских «Грез
духовидца» Керкегор исключает встречу человека с Богом
напрямую, лицом к лицу; Авраам (герой трактата «Страх
и трепет», 1843) для него почти что преступный божественный вызов людям. Но растущее удаление Бога из
жизни только и позволяет ему по-настоящему поставить
проблему не только этического, но и собственно религиозного существования. Керкегор определяет его через
конфликтное противостояние мирскому. Чуждый гностицизму и духовным практикам отвергания материи, Керкегор осуществляет его исключительно как писатель, в
форме «критики настоящего», подменяющего временнóе
сиюминутным. В записях поздних лет он поблагодарит
Бога за свой писательский талант и впервые соотнесет
свою миссию с формой вечности: «Я жаждал вечности,
чтобы непрестанно благодарить Господа».
2
Точно так же понятие о вечности у Толстого неотделимо от того, как он понимает свое призвание, служение
добру. Сравним высказывание Керкегора с записью Толстого, где он возражает против решения Священного Синода о своем отлучении от церкви: «Если разуметь жизнь
загробную в смысле второго пришествия, ада с вечными
мучениями, дьяволами, и рая – постоянного блаженства,
то совершенно справедливо, что я не признаю такой загробной жизни; но жизнь вечную и возмездие здесь и везде, теперь и всегда, признаю до такой степени, что, стоя
.
1
S. Kierkegaard. Christelige Taler // Søren Kierkegaards Skrifter. Kbh.:
Gads Forlag, 2004, b. 10, p. 24.
2
Pap. X 3 A 168.
288
по своим годам на краю гроба, часто должен делать усилия, чтобы не желать плотской смерти, то есть рождения
новой жизни, верю, что всякий добрый поступок увеличивает истинное благо моей вечной жизни, а всякий злой
поступок уменьшает его»
1
. Вся дневниковая работа Толстого проникнута мыслью, что не существует вечного (будущего) помимо того, что идет уже сейчас. Как мыслитель
нового, антиметафизического типа, Толстой был принципиальным противником потенциального в любых его
проявлениях. Любое предписывающее, неважно, философское или теологическое, определение человека для
него не имело смысла. Въевшаяся в плоть людей XIX века,
эта абстракция должна постоянно разрушаться под взглядом, который вырабатывает он в своем дневнике.
Как религиозный мыслитель, Толстой апеллирует
к разумности человека, понимая под этим непрерывную
работу восприятия, по своей безусловной обязательности далеко перевешивающую умение оперировать готовыми идеями. В этом он смыкается с Керкегором, попадая вместе с ним и так же ясно выговаривая самую
суть современной проблематики, а именно – что жизнь
сама по себе есть острейшая проблема. И в этом таится не новый прихотливый виток развития философии,
а необходимое, у Толстого на грани биологии, усилие человеческого спасения, усилие столь же автоматическое,
сколь и трудное, и так же граничащее c абсурдом, как
и керкегоровское требование существования. Вот почему им иногда самим казалось, что нигилизм, эмблема
века, означает не смерть и не удаление, а, может быть,
наоборот – приближение Бога.
1
Ответ Синоду (1901) // Толстой Л.Н. Указ. соч. Т 34. С. 249.
Н.Н. Трубникова
«СУТРА ОБ УЛЛАМБАНЕ» И ЯПОНСКИЙ ОБРЯД
УРАБОН
Обряд почитания предков — 盂蘭盆, яп. Урабон, он же
盆, Бон, или 御盆, О-бон — один из наиболее почитаемых
годовых японских праздников
1
. Он приходится на пятнадцатый день седьмого или восьмого месяца по лунному
календарю, в настоящее время справляется 15 июля в восточной части Японии и 15 августа — в западной. Это день
поминовения умерших и благодарности живым родителям. Важен в этом празднике и мотив единения семьи,
а также местной общины. Он связан с посещением родовых могил, и в частности с поездками жителей больших
городов на деревенскую или провинциальную «малую родину» их предков.
Наставление об обряде Урабон содержится в «Сутре
об улламбане» 佛説盂蘭盆経, яп. «Буссэцу урабон-кё:», кит.
«Фошо Уланьпэнь-цзин». Она стала известна в Японии
достаточно рано: первое летописное сообщение о ее чтении во всех храмах страны относится к 659 г. А сам обряд
Урабон впервые был проведен еще раньше, в 606 г
2
.
По учению Будды, участь умершего определяется законом воздаяния: счастье достается за добрые дела, а
горе — за дурные. Всего возможных путей перерождения
насчитывается шесть. Три дурных пути — это «подзем-
ные темницы» (буддийский «ад»), миры «голодных духов»
1
См. о нем: Маркарьян С.Б., Молодякова Э.В. Праздники в Японии.
М., 1990. С. 172–186, а также http://www.nihon.ru/culture/holidays.asp.
2
Нихон сёки. Анналы Японии/Перевод со старояпонского и комментарии Л.М. Ермаковой и А.Н. Мещерякова. Т. II. СПб., 1997. С. 99, 183.
Согласно этой летописи, вопрос о принятии буддизма впервые обсуждался при дворе японского государя в 552 г. Но и до этого на японских
островах в среде переселенцев из Китая и Кореи почитались «Три Сокровища» (Будда, его учение и община), и возможно, совершались буддийские похоронные и поминальные обряды.
290
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]