Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Vivit virtus. Сборник, посвящённый памяти Т.В. Васильевой
.pdf
вольно многочисленны1. Действительно, топография
Москвы в «Гробовщике» совпадает с топографией пушкинской Москвы, инициалы гробовщика – с инициалами автора, а начало трудовой деятельности Прохорова –
1799 год – с годом рождения поэта (впрочем, последнее
совпадение, скорее, против отождествления Адриана
Прохорова и Александра Пушкина, поскольку обнаруживают неожиданное соответствие «Гробовщика» традиции: шекспировский гробокопатель тоже начал свой
труд «в тот самый день, когда родился молодой Гамлет»).
Возможно, что биографические элементы «Гробовщика»
помогают понять, почему Прохоров не должен быть похож на своих литературных предшественников: ведь оба
они сюжетно соотнесены со смертью как самих героев,
так и их невест (один копает могилу для Офелии, а другой
встречает героя словами, как будто специально написанными для Пушкина, приехавшего в Болдино в 1830 году:
«Похоже, что за вашим большим лбом прячутся сразу две
мысли: одна – о смерти, другая – о свадьбе»). Если вспомнить, что Пушкин пишет белкинские повести в Болдине в
окружении «холеры морбис», беспокоясь о судьбе своей
оставшейся в Москве невесты, то проникновение «личных элементов» в литературные произведения становится легко объяснимо.
Но, как бы то ни было, рассказ Пушкина выделяется
своим подчеркнутым апеллированием к истине, желание
соответствовать истине определяет повествовательный
строй рассказа. Но что это за истина? Точное воспроизведение рассказа приказчика Б.В.? Но какую ценность может
иметь такая точность, зачем она нужна, тем более что приказчик сам мог все выдумать. Психологическая правда рассказа? Соответствие скрытым нитям, связующим рассказ с
1
Об этом – интересные статьи С. Давыдова, идентифицирующего пушкинского гробовщика и самого Пушкина, стоявшего осенью
1830 года на переломе своего жизненного пути и стремившегося «похоронить» свое прошлое. См.: Давыдов С. Дыханье Девы-Розы: Автоби-
ографизм «Пира во время чумы» // Пушкинская конференция в Стенфорде, 1999: Материалы и исследования. М., 2001; Davydov S. Pushkin’s
Merry Undertaking and “The Coffinmaker”// Slavic Review/ 1985. Shring.
Vol. 44. №1.
111
автором (каким из двух?) и его судьбой? А может быть, это
поиски новой литературной формы и даже новой формы
культурного самосознания? Известно, что эпидемии могут
иногда дать толчок такого рода новациям: например, эпидемия чумы 1348 года, литературным результатом которой
был «Декамерон» Боккаччо, дала «литературный архетип»
новой, возрожденческой культуры. Как известно, «Декамерон» представляет собой собрание новелл, как бы записанных за молодыми рассказчиками, юношами и девушками, развлекающими друг друга занимательными историями. Этими историями молодые люди символически (и даже
фактически – медицина эпохи полагала, что можно заразиться, просто думая о чуме) защищаются от окружающей
их со всех сторон эпидемии смертельной болезни. «Декамерон» породил, таким образом, новую традицию, новую
функцию культуры – функцию оберега от смерти (в отличие от средневековой культуры, одной из главнейших тем
которой была как раз связь живых и мертвых, породившей
литературную форму «Божественной комедии» Данте).
Так не было ли пушкинское творчество осени 1830 года своеобразным «Декамероном» для русской культуры?
И Пушкин, явив себе (и читателю) призраков, оставляет
их по ту сторону прохоровского сна, как бы за стеклянной
витриной, охраняя от их вторжения собственную жизнь и,
может быть, даже заговаривая их при помощи подходящей
литературной формы? Взглянем на «Гробовщика» в несколько более широком контексте.
Как не раз отмечалось, весь цикл белкинских повестей параллелен и одновременно антитетичен «Маленьким трагедиям», созданным Пушкиным одновременно
с повестями.
1
Причем Маленькие трагедии в отличие
от Повестей Белкина сразу получили высокое признание: уже Белинский, назвавший Повести Белкина жалкими, отнес некоторые из трагедий к вершинам не только
пушкинской, но и мировой поэзии. Действительно, Трагедии относятся к Повестям как итальянские картины
1
Напр.: Глухов В.И. «Повести Белкина» и «Маленькие трагедии» в их
отношении друг к другу // Болдинские чтения. Т.12. Горький, 1987.
112
Брюллова и С.Ф. Щедрина к русским пейзажам Сороки и
Венецианова. Построенные на твердом фундаменте разработанных европейской литературной традицией тем,
они замечательны своей разработкой сильных страстей
и характеров. Перенесенные на русскую почву, темы
скупости, гения и злодейства, вызова небесам и самой
смерти в самом деле лишились бы всякой поэзии и превратились бы в пародии на самих себя. Западной поэзии
сильных страстей может быть противопоставлена лишь
непритязательная проза, вышедшая из – под пера Белкина, человека, всяких страстей (по свидетельству его
соседа – ненарадовского помещика, «представившего»
рукописи Белкина «издателю») лишенного, у которого
хватает воображения лишь на то, чтобы изменить имена своих действующих лиц, и уже не хватает на то, чтобы
изменить названия упоминаемых населенных пунктов.
Эта непритязательность, конечно, всего лишь литературный прием, никого не вводящий в заблуждение, но
характерно, что Пушкин использует этот прием, обрамляя им произведения национального колорита. Есть и
еще одно отличие, составляющее антитезу между Трагедиями и Повестями: среди страстей, действующих в Трагедиях, нет любви (есть стяжательство, зависть, байронический демонизм, близкая к нему страсть Дон Жуана,
которая имеет мало общего с любовью), в то время как
все повести Белкина (за исключением Гробовщика, являющегося исключением и по другим причинам) связаны
любовью как главной сюжетной нитью. Мотив любви
заставляет сюжеты трагедий и повестей разойтись там,
где они подходят друг к другу вплотную. Например, дуэль между Дон Жуаном и Дон Карлосом на глазах Лауры
заканчивается смертью Дон Карлоса, в то время как
Сильвио не решается выстрелить в своего противника на
глазах у любящей женщины; мотив вражды отца и сына,
завершающийся смертью отца в «Скупом рыцаре», благополучно разрешается в «Барышне-крестьянке» благодаря
любви молодого Берестова к Лизе (сюда можно было бы
отнести сходство и различие сюжетов в «Русалке» и «Стан-
113
ционном смотрителе», но «Русалку», начатую несколько раньше Болдинского периода и незаконченную, едва
ли правильно относить к циклу «Маленьких трагедий»).
Классический сюжет в трагедиях дополняется «классичностью» их построения (опять – таки не считая «Русалки»).
Правда, единство места, времени и действия выдержано
только в «Пире во время чумы», в других произведениях действия следуют одно за другим, время линейно и
сами трагедии разделены на сценки. В Повестях Белкина, несмотря на всю их заявленную непритязательность,
временное построение куда сложнее: кроме «Барышникрестьянки», где действие развивается линейно и достаточно быстро (около двух месяцев, тоже, впрочем, с перерывом), все повести имеют временные разрывы, когда
действие прерывается на несколько лет (в «Выстреле» и
«Метели» таких разрывов по одному, а в «Станционном
смотрителе» – два), и временные возвраты, когда бывшее
(и иногда уже известное читателю) вновь рассказывается, но по-другому. В композиционном отношении «Повести Белкина» представляют собой несколько рассказов, собранных в один рассказ информатором Белкина,
отредактированных затем самим Белкиным и, очевидно,
вторично отредактированных Издателем (если не принимать в расчет участия ненарадовского помещика). Однако
«Гробовщик» является здесь исключением из общего для
повестей правила: подобно трагедиям, в нем представлено сплошное действие в небольшой отрезок времени.
Едва ли Пушкин вкладывал в разделение сюжетов
трагедий и повестей мысль о различии культурных типов. Скорее всего, сюжеты разделились у него «сами» –
в соответствии с некими интуитивными предпочтениями; и в этом смысле Пушкину достались те же упреки,
что и Данте в отношении «Божественной комедии», т. е.
упреки в том, что поэту удался лишь ад, а Рай и Чистилище столь же эффектными не получились. Как автор Трагедий, Пушкин не нуждается ни в псевдонимах, ни в услугах посредников – только «непритязательный» реализм
Повестей требует столь сложного обрамления. С содер-
114
жательной стороны Трагедии всем известны и, так сказать, никому не принадлежат. Изощряя характерологию
литературно-исторических типов, автор здесь не несет
ответственности за истинность рассказываемой истории. При этом характерно, однако, что все страсти в Трагедиях Пушкина – эгоистические; поэт не выводит ни
Роланда, ни Ромео, ни романтических героев Уолпола,
ни «влюбленного беса» Казота. Даже рыцарь из «Маленьких трагедий», вышибающий противника из седла на турнире и вызывающий этим восторг у дам, оказывается движим лишь возмущением за свой пробитый доспех.
Тогда никто не думал о причине
И храбрости моей и силы дивной!
Взбесился я за поврежденный шлем,
Геройству что виною было? – скупость.
Трагедии – это ад при жизни и предполагаемое, а
иногда и прямое указание, как в «Дон Жуане», на ад после смерти. Противополагаемый им мир Повестей Белкина не бесконфликтен (что дало некоторым комментаторам повод сделать вывод, что Пушкин хотел показать
белкинским циклом, что счастье в России невозможно)
1
но все же преобладающее движение в нем – это движение к гармонии
2
. Известно, что Пушкин думал о создании
цикла Маленьких трагедий еще до поездки в Болдино в
1830 году, но по первоначальному плану цикл должен
был включать в себя десять произведений по мотивам всемирной и русской истории (в цикл, в частности, должны
были войти такие произведения, как «Иисус», «Курбский»,
«Ромул и Рем», «Павел Первый» и др., но не должен был
,
1
См., напр.: Белькинд В.С. Принципы циклизации в «Повестях Бел-
кина» А.С. Пушкина // Вопросы сюжетосложения. Рига, 1974. Вып. 3;
сюда же, видимо, можно приписать и мнение Н. Берковского, согласно
которому сквозная тема белкинских повестей – бунт (Берковский Н.Я.
Статьи о литературе. М.; Л., 1962).
2
По определению С. Давыдова, общий сюжет Повестей Белкина –
торжество двух влюбленных над прахом третьего – в «Станционном
смотрителе» это Вырин, в «Метели» – Владимир, в «Выстреле» – Сильвио, в примирительной «Барышне-крестьянке» «пострадавшим» оказывается отцовское право (см.: Davydov S. Op. cit. P. 42). Впрочем, «Гробовщик» в эту схему не вписывается.
115
войти «Пир во время чумы»). Но в окончательном варианте Пушкин сужает исторические и географические
рамки, охватываемые циклом трагедий, и создает то, что
И. Беляк и М. Виролайнен назвали «культурным эпосом
новоевропейской истории»: «В «Скупом рыцаре» является
кризис Средневековья, в «Каменном госте» – кризис Возрождения, в «Моцарте и Сальери» – кризис просветительства, в «Пире во время чумы» – кризис современности»
1
.
Конечно, прямого отождествления ада, мира «Маленьких трагедий» и западноевропейской культуры у Пушкина нет; как нет и соответствующего отождествления Рая,
мира «Повестей Белкина» и России – речь может идти
лишь о коннотациях, в то время как навязывающая себя
прямолинейность была бы здесь карикатурной и безвкусной. Пушкин пользуется не прямыми, а косвенными
указаниями, обращаясь, в частности, к тому, что один из
исследователей назвал различием между социологическим и философско-психологическим реализмом
2.
Возможно, что двуплановость пушкинского творчества Болдинской осени 1830 года вызвана в значительной степени
особенностью его опыта пребывания в Болдине. Пушкин хочет и не хочет оставаться в Болдине, рад и не рад
окружившим его холерным карантинам, что отражается в его письмах разным адресатам, одни из которых
(обычно написанные невесте на французском языке) содержат интонации трагедий, другие (написанные друзьям по-русски) словно взяты из белкинских рассказов.
Например, Пушкин пишет П.А. Плетневу 9 сент. 1830 г.
«Я писал тебе премеланхолическое письмо, милый мой
Петр Александрович, да ведь меланхолией тебя не удивишь, ты сам на этом собаку съел. Теперь мрачные мысли
мои порассеялись; приехал в деревню и отдыхаю. Около
1
Беляк И.В., Виролайнен М.Н. «Маленькие трагедии» как культурный
эпос новоевропейской истории // Пушкин. Исследования и материалы.
М., 1991. С. 77.
2
См., Глухов В.И. Цит. соч. Философско-психологический арсенал,
по мнению исследователя, Пушкин использует для аналитики атомизированного сознания «Трагедий», тогда как «социологизм» больше подходит для «надындивидуального» мира белкинских повестей.
116
меня Колера Морбус. Знаешь ли, что это за зверь? Того
и гляди, что забежит он в Болдино, да нас всех перекусает… Ты не можешь вообразить, как весело удрать от невесты, да и засесть стихи писать. Жена не то что невеста. Куда? Жена свой брат. При ней пиши сколько хошь.
А невеста пуще цензора Щеглова, язык и руки связывает…
Ах, мой милый! что за прелесть здешняя деревня! Вообрази: степь да степь; соседей ни души, езди верхом, сколько душе угодно, пиши дома сколько вздумается, никто
не помешает. Уж я тебе наготовил всячины, и прозы и
стихов...» Но в пушкинских письмах к самой невесте звучат совершенно иные интонации: например, письмо от
30 сентября: «Будь проклят час, когда я решился расстаться с вами, чтобы ехать в эту чудную страну грязи, чумы и
пожаров, – потому что другого мы здесь не видим». Ей же
(письмо от 11 окт.) «Пришлите же мне Ваш адрес и сведения о Вашем здоровье. Что до нас, то мы оцеплены карантинами, но зараза к нам еще не проникла. Болдино имеет
вид острова, окруженного скалами. Ни соседей, ни книг.
Погода ужасная. Я провожу время в том, что мараю бумагу
и злюсь… Я так глупею, что это просто прелесть». Несколько позднее (5 ноября) П. Вяземскому «Я заехал в глушь
Нижнюю, да и сам не знаю, как выбраться. Точно еловая
шишка в /…/; вошла хорошо, а выйти так и шершаво)».
Среди белкинских Повестей и Маленьких Трагедий «Гробовщик», формально принадлежа к первым, фактически
занимает срединное положение, своего рода нейтральную
позицию. Эмоциональная гамма в «Гробовщике» (по сравнению с другими «Повестями» и тем более с «Трагедиями»)
заметно ослаблена. Адриан Прохоров, хотя и переживает
о расходах, связанных с дождем,
попортившим похоронные принадлежности, и переездом в новый дом, все равно не дотягивает до Скупого рыцаря. Хотя, с другой стороны, по отношению к своим дочерям он и не Вырин из
«Станционного смотрителя». Его положение между этими
«крайностями» среднее, как и положения самого Гробовщика в цикле белкинских повестей. Срединность «Гробовщика» двоякая – с одной стороны, он занимает цен-
117
тральное место в белкинском цикле, а с другой – место
посредника между Повестями и Трагедиями. Не потому,
что Трагедии «трагичны», а повести, напротив «с хорошим
концом»
–
это правило, как легко убедиться, требует множества оговорок и исключений, – а потому, что этот рассказ «срединен» по своим сюжетным движущим мотивам.
Но в чем смысл срединности Гробовщика по отношению
к остальным повестям Бел-кина? Известен хронологический порядок появления по-вестей на свет (первым здесь
идет «Гробовщик» (9 сент. 1830), затем «Станционный смотритель» (14 сент.), «Барышня-крестьянка» (20 сент.), «Выстрел» (14 окт.), «Метель» (20 окт.), в соответствии с которым можно говорить о двух периодах работы над повестями – сентябрьском и октябрьском, с пере
рывом
около месяца. Но в предисловии «От издателя» (в примечании) порядок повестей иной: «В самом деле, в рукописи
г. Белкина над каждой повестью рукою автора надписано: слышано мною от такой-то особы (чин или звание
и заглавные буквы имени и фамилии). Выписываем для
любопытных изыскателей: «Смотритель» рассказан был
ему титулярным советником А.Г.Н., «Выстрел» – подполковником И.Л.П., «Гробовщик» – приказчиком Б.В., «Метель» и «Барышня-крестьянка» – девицею К.И.Т.» (8, 61).
Очевидно, это порядок, в котором Пушкин предполагал
расставить повести первоначально. «Гробовщик» здесь
поставлен на третьем, центральном месте, и он отделяет
собой повести титулярного советника А.Г.Н. и подполковника И.Л.П. от повестей девицы К.И.Т. Однако опубликованы (и публиковались в дальнейшем) повести в
другом порядке: «Выстрел», «Метель», «Гробовщик», «Станционный смотритель», «Барышня-крестьянка». «Гробовщик» и «Барышня-крестьянка» сохраняют свои места,
места остальных изменяются, и вместе с этим меняется
и вся структура цикла. Теперь он состоит как бы из двух
частей, каждая из которых начинается «мужской» повестью и заканчивается «женской»; Гробовщик же сохраняет свое центральное положение. Можно, конечно, возразить, что «Гробовщик», «рассказанный приказчиком
118
Б.В.», также дол-жен быть отнесен к «мужским повестям».
Однако «Гробовщик», строго говоря, не относится ни к
мужскому, ни к женскому типу повести, занимая своего рода промежуточную позицию. Чтобы это выяснить,
нужно определить, что, собственно, означает у Пушкина «мужское» или «женское» авторство повести? Многие
исследователи полагают, что «женская» часть повестей
Белкина наиболееслаба в литературном отношении
(П. Дебрецени: «Две повести, представляющие не более
чем игривые анекдоты: «Метель» и «Барышня-крестьянка», – рассказаны девицей К.И.Т. Главная ее роль состоит
в том, что она, рассказывая истории, которые прежде всего не неправдоподобны, своим рассказом делает их еще
менее правдопо-добными»
1
). Еще Белинский на фоне
общей низкой оценки Повестей Белкина выделял повести, рассказанные девицей К.И.Т.: «Особенно жалка
из них одна – «Барышня-крестьянка», неправдоподобная, водевильная, представляющая помещичью жизнь с
идиллической точки зрения»
2.
Отсюда возникло предположение, что Пушкин, первоначально расположивший
повести, рассказанные К.И.Т., вместе, как принадлежащие
одному источнику, затем все же решил дать их вразброс,
чтобы не ослаблять впечатление от всего цикла. Но если
присмотреться к тому, на чем основано правдоподобие
«мужских» рассказов подполковника И.Л.П. и титулярного советника А.Г.Н. и неправдоподобие «женских» рассказов девицы К.И.Т., то нетрудно заметить, что различия
сводятся к местоположению рассказчиков в своих собственных рассказах. Рассказы подполковника и титулярного советника – это запомнившиеся им случаи из жизни; сами события произошли не с ними, а как бы рядом
с ними и оказали на них глубокое впечатление. Эти повести, несмотря даже на редактуру Белкина, характеризуются присутствием сильного внутреннего рассказчика,
собирающего отдельные элементы события в связную
1
Дебрецени П. Цит. соч. С. 91.
2
Белинский В.Г. Собрание сочинений 3 т. М. 1948. Т. 3. Статья 11.
119
историю и добавляющие к этому иногда собственные
сентенции и рассуждения (что более специфично для титулярного советника А.Г.Н.; рассказ военного – подполковника И.Л.П. – менее склонен отвлекаться на посторонние
элементы). Это рассказы людей, ведущих активную жизнь,
всегда могущих сказать: «а вот я еще помню случай…»;
рассказы о необычном, т. е. выходящем за пределы их повседневного опыта, но все же основанном на нем. Опыт
мелкого чиновника может быть связан с постоянными
разъездами, тема поединка более специфична для рассказчика военного.
Но как происходит собирание события внутренним
рассказчиком? В «Выстреле» внимание рассказчика привлекает некто, названный им весьма романтически «Сильвио»: «Какая-то таинственность окружала его судьбу. Он
казался русским, а носил иностранное имя». Как выяснится, не только имя, но и весь он со своими завистью
и жаждой мести как будто позаимствован из «Маленьких
трагедий». Но заявленная таинственность по законам
рассказа требует раскрытия, и вот Сильвио сам приоткрывает ее в конфиденциальном разговоре с рассказчиком, поскольку «он его любит» и не хочет, чтобы между
ними оставалась недоговоренность. Оказывается, странности поведения Сильвио объясняются тем, что у него
остался дуэльный «отложенный выстрел» и он не хочет
подвергать свою жизнь опасности, пока его не сделает.
Вскоре Сильвио уезжает, чтобы закончить свою дуэль, и
рассказу, связанному судьбой самого рассказчика, приходится сделать паузу, чтобы продолжиться уже спустя
несколько лет, когда рассказчик случайно поселяется
вблизи того места, где произошла дуэль, которую хотел
закончить Сильвио, случайно оказывается в комнате, где
все происходило, случайно обращает внимание на место
попадания двух пуль, одна в другую, и, чтобы поддержать
разговор, говорит о меткости выстрела и неожиданно
для себя узнает окончание истории Сильвио: «Таким образом узнал я конец истории, начало которой так поразило меня». Но рассказ не кончается и здесь: в последнем
120
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]