Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Vivit virtus. Сборник, посвящённый памяти Т.В. Васильевой
.pdf
Так, Цицерон всей своей деятельностью вписан в текущий политический и исторический процесс римской
республики заключительной фазы ее существования.
Долгое время его ораторское искусство и теоретическая мысль такой принадлежностью и исчерпывались.
Сегодня представляется очевидным, что в опыте и мысли Цицерона просвечивает обобщенный культурноисторический образ Рима, который при его жизни только
еще начал формироваться и выкристаллизовывался долго
и постепенно. Взаимная опосредованность культурноисторического существа Рима и личного ее переживания
даны нам в единстве как познанный образ грандиозной
культурно-исторической эпохи.
Такое же единство запечатлено в интеллектуальном
образе европейской истории XVI–XVIII вв., пережитом
и представленном как бы априори в духовном опыте
Макиавелли во всей сложности и длительности открывавшейся эпохи.
В конце XIX в. А.Н. Веселовский обозначил разработанную им теорию фольклора как теорию о встречных
течениях
1
. В позднейшей науке она получила значительно более широкое использование, и принципы, в ней
разработанные, стали с успехом применяться для объяснения процессов культурного взаимодействия в целом,
заимствования, наследования и т. д. Самый важный среди
этих принципов закрепляет мысль об оплодотворяющем
взаимовлиянии обоих участников процесса. Процесс
культурного взаимодействия не исчерпывается восприятием осваиваемого инородного материала. Восприятие
и укоренение в воспринимающей системе происходит
там и тогда, где и когда привлекшая внимание система
обнаруживает внутреннее сродство с системой воспринимающей, а сам осваиваемый материал, войдя в систему,
его принявшую, способен в ней укорениться, присутствуя
1
Веселовский А.Н. Разыскания в области русского духовного стиха.
СПб., 1889; Он же. Объяснения малорусских и сродных народных
песен. Т. 1. Варшава, 1893. См. также: Топорков А.Л. Теория мифа в русской
филологической науке XIX века. М., 1997.
261
до культурообразующего начала в воспринятой системе.
Этот тип заимствования получил широкое признание
в послевоенной гуманитарной науке ХХ в. и вошел в теорию и историю культуры
1
.
В какой мере и форме ключевые константы образа
и смысла Европы как целостного феномена отражены
(чтобы не сказать точнее: воплощены) в философии Гегеля? Главным и господствующим материалом является
история и философия Европы. В историческом смысле ее
исходным моментом является греческая (с ее римскими
отражениями) Античность – «у греков мы дома», в логическом смысле – Аристотель. Диалектика Гегеля никогда
не становится релятивизмом, прежде всего за счет постоянного примата положительного над отрицательным и
постоянно присутствующего в глубине принципа абсолюта, или, в другом ракурсе, канона. Спекуляция, понятие
и смысл в своем раздвоении и движении исходно и непрерывно несут в себе принцип единичности, т. е. индивидуальности.
Если же ответ не сводить к отдельным пунктам, то целостный смысл проведенного соотнесения «Гегель» – «Европа» может быть представлен в виде следующего предварительного итога. Коренное и исходное представление
гегелевской философии о различении единичности и
целого при внутреннем их единстве, сама осложненность
«понятия», и как такового и как умственной модели бытия, этим постоянным противоречием, воплощает в себе
внутреннюю форму духовно-исторического бытия Евро-
1
Особенно отчетливую формулировку и особенно доказательное
обоснование он получил в капитальном труде немецкого ученого
русского происхождения Михаэля фон Альбрехта «Рим – зеркало
Европы»: «Речь идет не о передаче содержания ради содержания, а об
обнаружении внутренних взаимосвязей между чтением и сочинением,
восприимчивостью и духовной продуктивностью. Здесь раскрывается
неразрывная связь между "дать" и "взять", которая таится за словом
"традиция". <...> Почему: "Рим – зеркало Европы", а не: "Европа –
зеркало Рима"? Потому что Европа понимается здесь не как зеркальное
отражение или слабый отсвет, а как самостоятельное светило с
собственным излучаемым светом» (Michael von Albrecht. Rom – Spiegel
Europas. Heidelberg, 1988. С. 645, 650).
262
пы. Если единичность может представать, в том числе и
в качестве физически ограниченного организма, только
тогда, когда ее душа реализует себя в принадлежности к
целому, в том числе и общественному, то и реальный человеческий индивид, физически и практически выражая
себя в единичном, в то же время выражает себя в своей
о-душе-вленности, т. е. тем самым и в своей принадлежности к царству духовности, а значит, при всей своей единичности, – через принадлежность к всеобщему.
Единство двух феноменов – культурно-исторического
содержания философии Гегеля и Европы в константах
ее культурно-исторического бытия – обнаруживается не
только в их изоморфности и плодотворности единства
для понимания каждого из них. Оно обнаруживается
также в одновременности их преображения и в иссякании их прежнего значения на рубеже эпох – в широком
смысле слова на переходе от предшествующего развития
к состоянию, наступившему во второй половине ХХ –
начале XXI в.
ДИСПЕРСИЯ
Упомянутый контекст весьма многообразен, но сводится к единому понятию дисперсии – разобщенности,
изоляции частиц и отдельных величин, несвязанности
их в единое целое. То есть речь уже идет о другом укладе
бытия, нежели тот, с которым мы имели дело ранее.
Состоявшиеся в июне 2009 г. выборы депутатов в Европарламент принесли результаты, свидетельствующие
о глубоких изменениях в жизни и сознании Европы.
Первый из таких результатов – очевидная утрата интереса населения к деятельности этого центрального органа европейского единства. В первые послевоенные десятилетия он, после всего пережитого, воплощал чаяния
миллионов и открывал взорам властителей дум и руководителей государств светлое будущее континента. Позже он, как казалось, реально выстраивал основы европейского единства и европейской безопасности. Сейчас
263
каждый второй или каждый третий европеец эти чаяния
утратил: к урнам для голосования пришло не более сорока трех процентов избирателей.
Еще один результат выборов – значительный и очевидный сдвиг общественного мнения Европы в сторону общественных сил консервативно-национального
спектра. В Великобритании, Голландии, Финляндии, Венгрии, Румынии и Испании те провели в Европарламент
своих депутатов. Однако и утрата интереса к роли и направлению деятельности Европарламента, и усиление
в нем консервативных сил свидетельствует не только о
сдвиге общественного мнения вправо. В успехе правых
сказалась их готовность включить в свою программу
требования, всегда фигурировавшие в программе социалистов. Таким образом, принципиальная идеологическая
и в этом смысле культурно-историческая противоположность правых и левых оказалась снятой – если не снятой,
то ослабленной.
В этой связи обращает на себя внимание рост популярности экологистов, зеленых и малых партий, для
которых главное – общечеловеческие проблемы, а не
идейно-политические и культурно-исторические противоположности. Показателен неожиданный и шумный успех новой молодежной партии «Пиратов» в Швеции. В основе ее программы – требование устранить
юридически-правовые ограничения, и в первую очередь нормы авторского права, на всю сферу Интернета.
Сеть становится интернациональной бесконечностью,
вошедшей в каждый компьютер, а тем самым и в каждый
дом. Обществу без различения его традиций и ориентаций
беспрепятственно предъявляется бесконечное многообразие требований, идей и принципов. При этом смешиваются и утрачиваются монопольное авторство, а значит,
и ответственность – юридическая и моральная. Тенденция, здесь обнаруживающаяся, состоит прежде всего в
стремлении к деидеологизации политических конфликтов и отношений и к отвлечению от стоящих за ними
более глубоких противоположностей.
264
В среде политологов и правителей всё настойчивей
звучит требование возвращения к «реализму» и отказу
от «идеализма» и «риторики». По словам Гэри Харта, «реализм популярен сегодня просто как реакция на то, что
воспринималось в качестве крайностей «идеал-политики»
1990-х годов»
1
. Отсюда критика политики Буша, строившаяся на морально-историческом императиве утверждения
в любых странах и любой ценой демократии, прежде всего как духовной ценности. Харту вторит российский политолог профессор Цыганков: «Главным действующим
лицам необходимо исходить не из абстрактных представлений о добре, зле и справедливости, а из интересов. Воинственность присуща как раз либералам, которые смотрят
на международные отношения сквозь призму идеологии
(alias – морали и ее культурно-исторических оснований. –
2
Г.К.)»
. В таком же духе не так давно строилась предвыборная агитация Саркози, а сегодня звучит тема «перезагрузки» (update) российско-американских отношений. Доминирующая констатация – прекращение холодной войны.
В таких условиях относительная замкнутость и специфичность европейской культуры должна отступить
перед массовой иммиграцией, а признание культуры унаследованной ценностью и основой культурной иерархии – перед политкорректностью. «Протестантская»
этика труда как формы человеческой и гражданской полноценности всё больше подчиняется социальной ответственности государства перед населением. Значительная
его часть живет на пособия и тем самым каждый выступает как контрагент государства, минуя былые связи
в рамках solidarity forever.
Укорененность в стране отступает перед стремлением повысить свой уровень жизни за счет переезда к месту лучше оплачиваемой работы (латыши в Англию или
Швецию, англичане или голландцы – в США или Канаду)
или в страны устойчиво более дешевых цен (англичане
1
Пресс-бюллетень Русского журнала «Тема недели». 2009. № 8.
2
Там же.
265
во Францию). Эта тенденция реализуется в значительной
степени за счет Шенгенской визы.
Международные соглашения в пределах Европы действуют в том же направлении. Приняв принципы Болонской декларации 2001 г., мировой университет стремится
к полной свободе выбора студентами и преподавателями
того или иного вуза, места жительства и окружения, к юридической равноценности его дипломов по всей Европе.
Постановление Совета Европейского союза 2005 г.
о национальности предоставляет каждому право выбора
собственной национальности.
«Ассамблея считает необходимым подчеркнуть право каждого Европейского гражданина определять собственную идентичность, принадлежность к избранной
им культуре, традиции и истории, а также самостоятельно устанавливать свою «национальность» в культуре независимо от нации, к которой он относится по своему
гражданству»
1
.
Национальность, таким образом, перестает быть свидетельством принадлежности к некоторому культурноисторическому целому и становится результатом чисто
индивидуального предпочтения.
Римское происхождение Европы остается исторически непреложным фактом, который тем не менее вызывает растущее сопротивление и дискредитацию. Книга
сорбоннского профессора Реми Брага «Европа – римский путь» (русский перевод 1995) – чистая заявка на
коррекцию векового образа Рима. Сборник «Rome the
Cosmopolis» (Oxford, 1996) – пример поступательного
развития исторической науки и распространения ее на
сферы, до сих пор не вызывавшие пристального анализа, и стремления сделать образ Рима чуждым самооценке современного европейского общества. В том же направлении развивается кино: художественный фильм
Питера Гринуэя «Повар, вор, жена и любовник» (1989)
с его аллюзиями (садическими) на биографию Цицеро-
1
Council of Europe. Parlamentary Assembly. DOC. 10762. 13 December
2005 § 12.
266
на, хроникально-популярные и учебные фильмы Би-биси о Древнем Риме – «Рим», «Колизей». Их общая тональность – и Рим сам по себе, и, аллюзионно, вышедшая из
него Европа – есть нагромождение насилия, секса и мерзости, а преемственность и традиция, цельность Европы,
обусловленные, в частности, ее происхождением, суть
либо фикция, либо мерзость, либо завершенная часть
истории. Последняя мысль ясно выражена английским
историком Иеном Пирсом в романе «Сон Сципиона»
(русский перевод 2005 г.).
Такой же образ Европы прорисовывается в фильмах
популярнейших европейских режиссеров 1980–90-х гг.
В фильме Ларса фон Триера «Европа» Европа состоит
в драке всех со всеми, фашистов с антифашистами, которые ничем не лучше фашистов. Сквозной мотив его
позднейших картин («Рассекая волны» и «Догвилль») – ненависть и отвращение к спаянным исторически сложившимся группам, роду, community. Фильм Гринуэя «Чертеж
рисовальщика» развивает мысль о дегенерации английской аристократии и о подстерегающем на столбе ворот
ее замка чудовище. Его же фильм «Брюхо архитектора» –
о невозможности для свежего человека из американской
глубинки справиться с проституированным обществом
Европы.
Заметим, что архитектура городов от Сингапура до
Лондона и Москвы предлагает сегодня чувство полного
освобождения от истории. Еще вчера, идя по улицам Москвы или любого другого большого и старого города, будь
то в России или в Западной Европе, взгляд и память как
бы перебирали разрозненные звенья единой цепи: профиль здания, его орнамент, непроизвольные (или сознательные) ассоциации, классицизм и ампир, готически
или византийски окрашенная эклектика, модерн, конструктивизм, в Москве – так называемый «сталинский
ампир», а затем и хрущевские пятиэтажки. За каждой
эпохой – стиль. За каждым стилем – образ времени,
атмосфера общества и культуры, фактура повседневного
существования и самое главное – память. Нарастающая
267
перспектива сегодняшней архитектуры – атмосфера глобализма. Никаких исторических ассоциаций и, значит,
никакой истории. Площадка для анализа – Москва-Сити,
метро в Гонконге, библиотека в Катаре, площадка для раздумий – острая востребованность создателя и идеолога
этой современной «архитектуры вне истории» Норманна
Фостера, в его траектории жизни запечатлен стремительный карьерный взлет от рабочей семьи в Манчестере до
звания лорда.
Фоном и ферментом дисперсии служит глобализация
не только экономически-производственного процесса,
но и информационных потоков. Об этом говорит стремительное техническое совершенствование средств связи
и информации и расширение их границ на весь мир.
Напрашивается общий вывод. В исторической ретроспекции существование Европы предстает как преемственность культурно-исторических макропериодов и
одновременно – как их чередование. Таковы Античность,
переходная эпоха от Античности к Средневековью, классическое Средневековье, Возрождение и т. д. В основе
преемственности лежит объединяющий их общий принцип всякой культуры и всякого общественного бытия –
сосуществование и взаимодействие человека и общественного целого. В основе их чередования – и тем самым
самостоятельного облика каждого европейского макропериода – лежит принцип неразрывно противоречивого
единства человека и рода, единицы и целого, индивида
и общества. В последнем случае европейская суть задана
не имманентно, но дискретно, состоя не только – а, может быть, и не столько – в связи единицы и целого, а, скорее, в переживаемой укорененности и противоречивости
этой общественной связи в личном сознании. На протяжении от Античности до – в широком смысле слова –
нашего времени противоречивость самостоятельных,
хотя и связанных сущностей была дана нам как человеческий материал культуры и как центральная проблема
философской мысли. Материал заключительного раздела настоящей статьи говорит о стремлении мировой
268
экономики и мировой политики искать сегодня выход из
глобального кризиса последних лет, в частности, в переориентации общественных отношений от традиционно
укорененных в массовом сознании разделений, связей и
антагонизмов – национальных, классовых, геополитических – к погружению их в некоторую униформирующую
дисперсию. Соответственно, в ней перспективно упраздняется и тот строй жизни, культуры и человеческих отношений, который был спецификой и сутью Европы.
Она преемственно имеет основания остаться Европой.
С чередованием и очередной сменой главных вех ее философского самосознания, однако, она перестает ею быть,
если расстается с отраженной в них фактурой истории и
мысли в их живых осознанных противоречиях.
Гегель во многом отразил вышеобозначенную феноменологию бытия Европы. «Живое существо... для самого
себя есть раздвоение и обладает чувством этого противоречия, каковое чувство есть боль. Боль есть привилегия
живых натур».
А.Л. Доброхотов
ЕЛЕНА И ФАУСТ
1
Грандиозная финальная мистерия «Фауста» заслонила
для читателей и интерпретаторов тот очевидный факт –
недвусмысленно сформулированный в замечаниях Гете
и Шиллера, – что посвященный Елене третий акт второй
половины «Фауста» является смысловым центром произведения и был задуман как таковой. И Гете, и Шиллер говорили, что это та точка, которая должна возвышаться над
другими и с которой должны обозреваться все остальные.
Почему Елена оказывается в центре замысла «Фауста»? Как
ни странно, этот вопрос остается нетривиальным и сейчас, когда мы можем составить из комментариев к великой трагедии целую библиотеку. Попробуем подступиться
к нему, рассмотрев лишь один из мотивов вводной части
третьего акта.
Дочь Зевса, спартанская царевна Елена, – главная красавица античного мира, из-за которой разгорелась Троянская война. Вокруг этой войны связался пышный венок
сюжетов античной литературы и апокрифических преданий. Интересно, что сюда уже вплетены основные ветки
гётевского сюжета. Во-первых, война, по сути, начинается
с того, что Парис в итоге известного спора отдал яблоко
Афродите, посулившей ему прекраснейшею женщину,
и отверг тем самым дары Геры (господство над Азией)
и Афины (военную славу). Выбор красоты символичен
как самоопределение античной культуры
2
. Во-вторых,
Елена, когда ее получил в конце концов Парис, уже была
1
Из курса лекций «Фауст Гёте как философское произведение», про-
читанного в ГУ ВШЭ в 2009 г.
2
Об образе Елены как своего рода культурной парадигме проник-
новенно пишет Татьяна Вадимовна Васильева. См.: Васильева Т.В. Елена
Прекрасная // Васильева Т.В. Комментарии к курсу истории античной
философии: Пособие для студентов. М., 2002. С. 55–80.
270
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]