Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Юриспруденция в поисках идентичности. Сборник статей, переводов, рефератов
.pdf
критерия до поля общих коммуникативных смыслов. «Знание,
которое мы применяем, когда кому-либо что-либо говорим,
является более объемлющим, чем строго пропозициональное
знание, соотносимое с истиной. Чтобы понять то, что им говорят, интерпретаторы должны овладеть знанием, притязающим на более широкую значимость. Поэтому корректная интерпретация не просто истинна, подобно пропозиции, передающей существующее положение дел; скорее, следовало бы
сказать, что корректное толкование совпадает со значением
интерпретируемого, которым заняты интерпретаторы, соответствует ему или его эксплицирует»
41
. В соответствии с данной установкой — акцент на перформативном, а не пропозициональном характере высказывания — вопрос об интерпретации следует ставить как вопрос о техниках, приемах и методах
высказывания. И здесь представляется важным обратить внимание на тот факт, что понимание интерпретационных практик в русле художественного акта куда больше соответствует
коммуникативному аспекту познания, нежели научные наблюдения и воспроизведения информации о познанном объекте в
духе «классической физики». Так, в свою очередь, интерпретируя Гадамера, Хабермас формулирует принципиально важную для нас позицию: «как деятельность, герменевтика является в лучшем случае искусством, но никак не методом — в
отношении науки это та взрывная сила, которая разрушает
любой систематический подход»
42
. «Герменевтика как искусство», «взрывная сила» — метафорический ряд Хабермаса не
только эффектен, но и симптоматичен: отказ от категориальности и однозначности научного языка в пользу риторических
фигур с неустойчивой семантикой, особенно ярко характеризует манеру аргументации Хабермаса.
«Метафора весьма эффективна в организации знаний способами, которые могут обслуживать наши социальные и политические цели (и это также объясняет то, почему социальный,
политический и, следовательно, исторический миры являются
приоритетной сферой метафоры). Возможно, что метафора вообще есть наиболее мощный лингвистический инструмент, который мы имеем в нашем распоряжении для преобразования
действительности в мир, способный адаптироваться к целям и
41
Хабермас Ю. Указ. соч. С. 44.
42
Òàì æå. Ñ. 35.
задачам человека. Метафора “антропоморфирует” социальную,
а иногда даже физическую реальность и, осуществляя это,
позволяет нам в истинном смысле этих слов приспособиться к
окружающей действительности и стать для нее своими. И, наконец, что является даже более важным, сама способность метафоры превращать незнакомую действительность в знакомую:
метафора всегда предоставляет нам возможность рассматривать менее известную систему в терминах более известной.
Проникновение в истину — сущность метафоры»
43
. Это программное заявление Ф. Р. Анкерсмита достаточно радикально,
чтобы возмутить, но и слишком самоуверенно, чтобы можно
было его проигнорировать. Анкерсмит стал если не первым, то
одним из самых ярких «не-лингвистов», кто со всей серьезностью задался вопросом о положении метафоры в научном дискурсе. Будучи в первую очередь историком, он в своих рассуждениях во многих случаях ограничивается проблемами использования языка в историописаниях. Однако выводы, им
предложенные, носят весьма универсальный характер, так как
лейтмотивом всей его работы становится важное для нас вопрошание о возможностях (пределах, границах) повествования
(анализа, интерпретации) в сфере социогуманитарных наук.
Другими словами, проблема высказывания о высказывании.
Первый методологический вывод, сделанный Анкерсмитом
на основе анализа нарративной проблематики романтической
парадигмы, обосновывает понимание языка историка (= социолога, политолога и юриста) в русле идей конструктивизма. То
есть язык не как средство репрезентации некой объективной
существующей данности, а как механизм презентации чего-то
принципиально нового. «ßçûê, используемый историком, больше не рассматривается как пассивный и неподвижный медиум
между историком и прошлым, но каждый раз адаптируется к
обстоятельствам, в которых индивидуальный историк изображает или описывает часть прошлого»
44
. История значима не
как урок прошлого и даже не в свете гипотетических перспектив будущего, а как дискурс, актуализирующий настоящее
(здесь и сейчас), помещающий его в некоторый контекст и позволяющий концептуализировать время (эпоху, событие). Тут
43
Анкерсмит Ф.Р. История и тропология: взлет и падение мета-
ôîðû. Ì., 2003. Ñ. 85.
44
Там же. С. 190 (курсив. — Î. Ã. ).
82 83
же напрашивается вопрос, не является ли в таком случае задачей всякого социогуманитарного повествования (юридического, политологического, социологического…) актуализация «здесь
и сейчас» через установление отношения к внешним явлениям
и событиям (а точнее, тем формам и знакам, посредством которых они предстают)? Не становится ли в таком случае правовая реальность и правовые ситуации тем, что взывает о
[про]говорении самих себя, тем, что требует подходящего для
себя высказывания? Не предстает ли нарратив тем условием,
благодаря которому (правовые) события и (правовая) реальность становятся событиями и реальностью конкретного индивида, нации, сообщества?
Аргументация «за метафору в науке» проводится в работе
Анкерсмита по разным направлениям, одно из которых видится наиболее значимым в свете юридической (а также политологической, социологической) тематики. «Одна из наиболее
фундаментальных характеристик информации состоит в том,
что действительно важная информация никогда не является
концом информационной генеалогии, но ее важность в действительности оценивается интеллектуальной отдачей, которую она вызывает»
45
. Проблема перепроизводства свойственна
любой современной гуманитарной дисциплине — появление значимого и признанного труда вызывает бурную реакцию критических работ, за которыми следуют критические работы на
критические работы и так далее
46
. Перепроизводство, влияющее на понимание информации не как замкнутого пространства смыслообразования, а как открытого и постоянно трансформируемого потока идей, позволяет обнаружить связь с метафорическим типом словоупотребления. Перепроизводство
информации не предполагает пунктуацию в виде точки или
восклицательного знака, что с легкостью и успокоением дарует всякое удачное научное понятие, но многоточие, двоеточие,
тире, т. е. все то, что делает текст «открытым», неоднозначно определенным. Научное понятие практически не поддается
45
Òàì æå. Ñ. 323.
46
«Все мы знакомы с тем фактом, что в любой поддающейся воображению области историографии [в юриспруденции, политологии, социологии иначе? — Î. Ã.], в пределах любой специальности, ежегодно
издается огромное количество книг и статей, что делает практические
невозможным всестороннее представление о них» (там же. С. 315).
динамическому изменению, не подрывая смысл самого себя.
В рамках четко установленного семантического поля движения
мысли ограничены. Метафора, будучи семантически непредсказуемой, с большей вероятностью способна встраиваться в
динамику научного нарратива, тем самым, продолжая дискурс
подчас с теми же обозначениями (словами), но иными смыслами (об эффекте метафоры и проистекающих из нее смыслах далее). Другими словами, метафора может быть полезной для
отрезвления мысли, опьяненной достигнутым результатом.
Следующий аргумент «за метафору» представляется еще
более значимым. Обосновывая возможный положительный эффект метафорического словоупотребления, мы, тем не менее,
упускаем из вида ее эпистемологический статус. Точнее, отсутствие такового в рамках классической эпистемологии. «Эпистемология традиционно исследует проблему того, как, по словам Рорти, “язык вербует мир”, и, следовательно, того, при
каких условиях можно получить надежное и объективное знание. <…> Философы, подобные Декарту, Гоббсу, Канту или
Попперу, все, кто занимал весьма сильные эпистемологические позиции, были единодушно критически настроены по отношению к метафоре. Для них метафора была извращением
научной чистоты и ясности»
47
. В свете подобных эпистемологических реалий тезис, который берется обосновать Анкерсмит,
звучит не меньше, чем революционно: «я хочу начать с несколько необычного заявления, а именно, что всякая эпистемология внутренне метафорична»
48
.
Для доказательства данной гипотезы Анкерсмит акцентирует внимание на сущностном проявлении метафоры, указывая, что это вопрос не значения (слова), а эффекта, вызванного
метафорой, и последующего положения лица, произносящего
или прочитывающего метафору. На примере метафоры «сердце подобно насосу» он иллюстрирует свою мысль следующим
образом: «Интеллектуальное усилие, которое метафора нас
приглашает сделать, — это не вопрос семантики, не исследование эмпирической реальности; скорее, нам предлагают задаться вопросом, как то, что мы обычно связываем со словом
“насос”, может быть применено к слову сердце. Метафора,
следовательно, вызывает у нас особый вид затруднения. <…>
47
Òàì æå. Ñ. 390, 392.
48
Òàì æå. Ñ. 391.
84 85
Точно так же, как эпистемология, метафора вынуждает нас
занять позицию, расположенную одновременно и вне языка, и
вне реальности, чтобы сформулировать идею о том, каким
образом в рассматриваемой метафоре язык и реальность соединяются вместе»
49
. Сформулируем принципиальное для нас
правило следующим образом — метафора тем более эффек-
тивна, чем большее затруднение она вызывает. В непривычном столкновении, казалось бы, привычных слов рождается
тот эффект, что выводит человека мыслящего из равновесия.
И если пример Анкерсмита («Сердце подобно насосу»), в иллюстративных целях крайне прост, то иные могут вывести
мысль из равновесия тем больше, чем «страннее» сочетание.
Знаменитое произведение Стефана Малларме «Бросок костей»,
экранизация которого Ж.-М. Штраубом позволила расставить
революционные акценты («революция подобна броску игральных костей»), получило целый ряд принципиальных для политологии, истории, права и т. д. прочтений
50
. Здесь, в этом «расшатывании» устойчивой картины мира и скрывается тот опасный, на первый взгляд, для эпистемологии метафорический
эффект. «Мы не должны интерпретировать их [метафоры и
эпистемологии. — Î. Ã.] враждебность как обозначение того,
что метафора и эпистемология являются абсолютно разными
вещами. Противоположность действительно есть: эпистемологи
ненавидели метафору, потому что они смутно догадывались,
что эпистемология и метафора есть конкуренты друг для друга
в деле руководства человеческим мнением. Они хотели, чтобы
эпистемология исполнила лучше, более результативно и более
исчерпывающе, ту работу, которая была, между прочим, и
случайно выполнена метафорой. Как современное государство
есть монополизация способности индивидуального гражданина к
насилию, так и эпистемология хотела монополизировать метафору в одну очень мощную и вездесущую эпистемологическую
метафору»
51
. Выбранная Анкерсмитом политико-государственная метафоризация своих рассуждений вряд ли случайна. Именно
отсылка (за счет метафоры о монополизации власти эпистемо-
49
Там же (курсив. — Î. Ã. ).
50
См., например, полит[олог]ическую (но ей не исчерпывающуюся) деконструкцию мысли Малларме в приложении ее к фигуре Вагнера: Лаку-Лабарт Ф. Musica ficta (Фигуры Вагера). СПб., 1999. С. 71—124.
51
Анкресмит Ф. Р. История и тропология. С. 392
логией) к стратегии властных приемов позволяет увидеть тему
«эпистемология — метафора» в ином, нетрадиционном свете —
в свете их (политической) конкуренции друг с другом. Эффект
анкерсмитовской метафоры производит не только реабилитацию самой метафоры (освобождает ее от статуса «паразита»),
но и бросает вызов сциентизму как узурпатору определенных
моделей мышления.
Оппозиция эпистема-метафора — инвариант противопоставления, с которого мы начали — научный дискурс vs художественный. То есть оппозиция однозначной определенности
научных понятий и многозначной распыленности смыслов поэтического словоупотребления. Одной из тенденций современных социогуманитарных дисциплин является разрешение дилеммы хаос/порядок не путем их противопоставления, а с помощью их взаимодополнения, о чем пишет известный семиотик
Карл Аймермахер. «Разве нам не известно, что теории постоянно подвергаются мифологизации и даже могут порождать
целые комплексы новых мифов? Получается, что вместо ожидаемого в системе гипотетических моделей познания поступательного процесса эволюционного развития в действительности нередко обнаруживаются движение в обратную сторону
и рецидив мифологического мышления. <…> Иными словами,
именно взаимодействие хаоса, неупорядоченности и порядка,
низкого и высокого определяет последовательность и прерывистость эволюционных процессов»
52
. Метафора, будучи традиционно опасным приемом размывания смыслов, в свете предложенной парадигмы гуманитарной мысли оказывается ее обязательным элементом. Научный дискурс нуждается в чем-то,
что подрывает его основу. Более того, именно за счет неоднозначности и неопределенности, что влечет за собой метафора,
расширяются познавательные возможности определенных практик и методов. «Чем более элементарный характер носят знаковые системы, тем выше степень однозначности в отображении явлений действительности (включая другие знаковые системы) и тем более ограниченной оказывается их познавательная
ценность; более сложным знаковым системам, напротив, не
свойственно однозначное представление действительности, тем
самым они обеспечивают — в деталях не всегда четко поддающийся определению, зато открытый и постоянно происходя-
52
Аймермахер К. Знак. Текст. Культура. М., 2001. С. 35, 36.
86 87
щий во времени и в ходе работы сознания — процесс приращения либо потери знания. В той степени, в какой это наблюдение оказывается верным, познавательные возможности, а
также приращение или потеря знаний зависят от характера
знаков и знаковых систем, а также от того, каким образом
они накладываются друг на друга и взаимодействуют»
53
. Особенности знакового наложения, в частности, проявляются в специфике словоупотребления. Именно поэтому акцент на конструктивной роли метафоры, на сравнении-сопоставлении метафорического словоупотребления и понятийного, представляется
направлением куда более перспективным, нежели «борьба» с
метафорами в научном дискурсе с целью их дисквалификации.
На основании приведенных выше наблюдений и суждений
мы беремся утверждать, что метафора — это не антинаучный
прием. Скорее — вне-научный, если понимать под наукой легитимирующий
54
сам себя дискурс, доминирующий, в частности, и в российской теории права. Будучи (неосознанной) основой любой коммуникации, метафора 1) неизбежна и 2) непредсказуема. И эта непредсказуемость тем выше, чем больше мы
беремся ее (в том числе, с помощью эпистемологии) не замечать в основе самой возможности (со)общения. Категориальный
спор (спор о понятиях) — это не только спор методологий (уяснение последних помогает сделать выводы о несводимости одних концепций к другим, предостеречь нас от поспешного необоснованного смешения, уяснить ограниченные возможности их
взаимной конструктивной критики
55
), это в большей степени
53
Там же. С. 43—44 (курсив. - Î.Ã.).
54
Ср.: «Легитимизация вообще чего бы то ни было есть лучший
способ возвращения к модернизму» (Анкерсмит Ф. Р. История и тропология. С. 339).
55
Ср.: «Система дифференциации показывает, что различные
концепции правопознания, основанные на них варианты организации
юридического знания представляют собой формы осуществления различных культурных типов (логик), что в этом плане снимает их оценку как истинных / ложных и нацеливает на их выявление, осмысление и (обособленную) институционализацию, а также анализ их соотношения и взаимодействия в том или ином социокультурном,
познавательном и т.п. контекстах» (Касаткин С. Н. «Культура выражения» и «культура правил» как логики организации правовой теории //
Проблемы правосубъектности: современные интерпретации: матер.
международ. науч.-практ. конф. Самара, 2007. С. 14).
спор [о] базовых метафор[ах]. То есть, спор о том положении и
тех позициях, которые (вынужденно?) занимает говорящий,
прежде чем осуществить то или иное высказывание. Речь, таким образом, следует вести о тех результатах (следах) производимых метафорическим эффектом — об их выявлении и необходимой рефлексии, не столько с целью легитимировать и
проявить смыслы, сколько для того, чтобы освободить их от
логики экономии научного прагматизма. Процесс мышления требует неопределенных горизонтов, которые становятся возможными не в последнюю очередь благодаря метафоре.
3. Власть языка и эффект метафоры
Ранее, со ссылкой на работу Ф. Р. Анкерсмита, было высказано положение, что метафора является не риторическим
приемом-паразитом научного языка, а конкурентом эпистемологии. То есть метафора выступает как альтернатива классического (= догматического) понимания методологии. Подобное
[противо]сопоставление принципиально, т.к. именно в этом ракурсе феномен метафоры прочитывается не как слово (слова) с
неоднозначным (поэтическим, двусмысленным) значением, а
предстает в виде если не системы (слово, которое вряд ли
уместно в связке с метафорой, однако было бы любопытно
задаться вопросом, каков (метафорический?) эффект выражения, например, «система метафор»?), то определенной манеры мышления. Однако подобное прочтение идет в разрез с устоявшейся традицией, согласно которой эффект метафоры принижается до значения отдельных слов, точка зрения, получившая
программное обоснование у Х. Ортеги-и-Гассета.
В работе «Две главные метафоры» Ортега-и-Гассет формулирует знакомый для большинства способ обращения к метафоре: «метафору в науке используют <…> когда ученый
открывает новое явление, иначе говоря, создает новое понятие
и подыскивает ему имя. <…> Метафора в науке носит вспомогательный характер»
56
. За очевидностью утверждения, на первый взгляд, объективистского и, как следствие, незаинтересованного, можно прочитать совершенно определенные интенции. Определяя метафору как «прото-понятие», Ортега-и-Гассет
устанавливает между ними временнîе отношение, в соответ-
56
Ортега-и-Гассет Х. Две главные метафоры // http://www.
gumer.info/bogoslov_Buks/Philos/gasset/dve_gl.php
88 89
ствии с которым метафора и понятие не могут (со)существовать (прочитываться) одновременно, а лишь в качестве последовательности различных форм высказываний. Другими словами, строгая научная понятийность заведомо исключает метафоричность, так как любой метафорический эффект — симптом
недо-науки. А следовательно, если дано некоторое определение в качестве определения (чьи критерии научности удовлетворены), то можно не задаваться вопросами его возможного
метафорического значения. «Метафора — это действие ума, с
чьей помощью мы постигаем то, что не под силу понятиям.
Посредством близкого и подручного мы можем мысленно коснуться отдаленного и недосягаемого. Метафора удлиняет радиус действия мысли, представляя собой в области логики нечто
вроде удочки или ружья»
57
. Но, как известно, удочка и ружье
вряд ли являются заботой для повара (= ученого), который
занимается приготовлением изысканных блюд (= понятий), ингредиенты которых пойманы с помощью таких подручных
средств (= метафор). Если оставить в стороне весьма спорное
инструментальное отношение к метафоре (как к технике, необходимой для начала научного исследования), т. е. отношение,
подвергшееся убедительной критике в середине ХХ века франкфуртской «школой»
58
, то трудно согласиться с постулируемой Ортегой-и-Гассетом прозрачностью языка и его натурализацией. Не вполне адекватное, на наш взгляд, понимание метафоры обусловлено именно своеобразием понимания отношения
связки «слов» и «вещей»: «Реальность ускользает, прячась от
умственного усилия. Тогда-то перед нами и начинает брезжить
куда более глубокая и насущная роль метафоры в познании.
<…> Метафора тем нужнее, чем дальше мы отходим от ве-
ùåé, то и дело подвертывающихся под руку на повседневных
дорогах жизни»
59
.
В попытках обнаружить за словом вещь, естественных
для определенного периода в истории гуманитарных наук, современной науке досталось по наследству все еще с трудом
преодолимое (подсознательное?) стремление видеть истину çà
словами, а не â них или, что точнее, посредством îíûõ. Â ñâîþ
57
Òàì æå.
58
Ñì.: Хоркхаймер М., Адорно Т. Диалектика просвещения. Фило-
софские фрагменты. М., СПб., 1997.
59
Ортега-и-Гассет Х. Указ. соч. (курсив. — О.Г.).
очередь, эволюционистский и гуманистический пафос рассуждений Ортеги-и-Гассета
60
методологически безобиден лишь на
первый взгляд. Его рассуждения о метафоре представляются
не только симптоматичными, но и игнорирующими изменения
в типах соотношения слов и вещей. «В XVII и XVIII столетиях
существование языка как такового, его давнишняя прочность
вещи, вписанной в мир, растворяются в функционировании
представления. <…> В классическую эпоху использование знаков означает не попытку, как в предшествующие века, найти
за ними некоторый изначальный текст раз произнесенной и
постоянно повторяемой речи, а попытку раскрыть произвольный язык, который санкционировал бы развертывание природы в ее пространстве, опорные термины ее анализа и законы
ее построения»
61
. Тем удивительнее оценка Ортеги-и-Гассета
места и значения метафоры в научном дискурсе, что, обращаясь к метафорам в поэзии, он следует убедительной линии
рассуждений, понимая поэзию именно как проникновение в суть
62
вещей
. То есть жест, который стал недоступным для наук с
определенного, обозначенного Фуко, исторического периода,
но который все отчетливее признается за возможностями поэтического словоупотребления и познания. «В течение всего XIX
века и до наших дней — от Гельдерлина до Малларме и Антонена Арто — литература существовала и все еще существует
в своей автономии; она резко отделилась от любого иного языка, образовав своего рода “противодискурсию” и вернувшись,
таким образом, от связанной с представлением или обозначением функции языка к тому его глубокому бытию, которое
после XVI века было забыто. <…> В современную эпоху ëèòå-
ратура — это то, что компенсирует (а не подтверждает)
сигнификативное функционирование языка. Благодаря лите-
60
«Не будем забывать, что человеческий разум пробуждался медленно, по мере удовлетворения биологических потребностей. Вначале
человеку было нужно хоть как-то подчинить себе физический мир.
Доступные чувствам образы единичных предметов первыми закрепились в уме и вошли в привычку». См.: Ортега-и-Гассет Х. Óêàç. ñî÷.
61
Фуко М. Слова и вещи. Археология гуманитарных наук. СПб.,
1994. Ñ. 79, 97.
62 «Метафора — это истина, проникновение в реальность. И, стало быть, поэзия, среди прочего, исследование: она вырабатывает столь
же положительные знания, как наука» ( Ортега-и-Гассет Х. Указ. соч.
(курсив. — Î. Ã.)).
90 91
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]