Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Юриспруденция в поисках идентичности. Сборник статей, переводов, рефератов
.pdf
тация, а техника формирования запросов представляемых
субъектов, сохраняющая форму свободной дискуссии, а значит
снова актуализирующая политическую теологию, допускающую дискуссии на любые темы, кроме суверенитета.
***
Итак, в пространстве разрыва между политическим и социальным полями в том смысле, который им придавали древнегреческие мыслители, постепенно формируется юридическое поле, аккумулируя в себе частное è публичное
69
. В тот
период, когда юристам необходимо получить поддержку общественного мнения, они апеллируют к индивидуалистическому
началу в праве, к правам человека и к личной свободе. Напротив, когда юристы ищут защиты у субъекта власти, в их аргументации ключевым становится понятия суверенитета, а все их
внимание акцентируется на нормативности права и на его обеспеченности государственным принуждением. Как бы то ни было,
центральным звеном в их рассуждениях о праве остается фигура Законодателя, обозначающая сразу два разрыва: между политическим полем и социальным полем; между формальным и
содержательным участками юридического поля. Фигура Законодателя не только скрывает оба экзистенциальных разрыва, образующих значительные лакуны в материи бытия человека и
общества, но и, что более важно, служит катализатором бесконечных реформ и законотворческих инициатив.
Миф о Законодателе, однажды искусно использованный
Платоном, был присвоен просветителями и теперь полностью
принадлежит демократическому дискурсу. Нельзя не признать,
что именно этот миф сопровождал современную юридическую
науку на всех ее уровнях: теоретическом, философско-правовом и отраслевом, особенно в те периоды, когда интеллектуально ответственные представители юридической профессии
испытывали некоторые затруднения с самоидентификацией.
Любопытно, что его потенциал до конца не исчерпан и по сегодняшний день, поскольку он аккумулирует в себе всю энергетику поля юриспруденции, расщепленного, но по инерции
еще сохраняющего весь свой методологический арсенал.
69
Глубокий анализ античной традиции интерпретации индивидуального пространства в его соотношении с общественным представлен
в работе: Арендт Х. Vita active, или О деятельной жизни. СПб., 2000.
Следовательно, деконструкция фигуры Законодателя невозможна? Не совсем так. Мы укажем на два пути, по которым
ее следовало бы проводить. Это либеральный подход, предложенный Б. Леони и заключающийся в том, что право понимается им как «целый мир реально существующих вещей, которые являются частью общего достояния всех <…> граждан, —
то, что можно открыть или описать, но не принять и не ввести
в действие»
70
. Такая точка зрения близка самой сути права,
поскольку обращается к анализу правовых ситуаций как оснований бытия права. Однако при этом без внимания остается важная
составляющую бытия права — акт решения. Именно с этого пункта
начинает свои рассуждения К. Шмитт, обозначая второй способ
деконструкции фигуры Законодателя. Его логика проста: если
миф о Законодателе возникает на почве разрыва и в пустом
пространстве, то этот разрыв должен быть преодолен, а пространство занято тем, кто готов объявить себя подлинным сувереном, взяв ответственность за все происходящее в юридическом поле на себя. Третьего пути не дано, хотя сама природа
демократического правления недвусмысленно подводит нас к сохранению разрыва и пустоты за фасадом законодательного процесса, предполагающего репрезентацию и дискуссию.
70
Леони Б. Указ. соч. С. 102.
62 63
Горяинов Олег Вячеславич
Анализ правовой проблематики как проблематики языковой в отечественной юридической науке берет начало в практиках применения методологического аппарата семиотики. Потребность в знаковом прочтении правовой реальности проявилась, в частности, в работах И. А. Исаева
Ю. Е. Пермякова
3
. С течением времени словосочетание «семиотика права» преодолело рамки экзотического для науки приема и обрело статус уместной для современной российской юриспруденции методы — не широко распространенной, но оригинальной и потенциально перспективной
окончательном формировании семиотики права в качестве самостоятельного раздела общей теории права (посвященного, к
примеру, анализу знаковых и символических форм права) преждевременно — тому мешает тематическое разнообразие работ и
в целом утилитарное отношение к новой для юриспруденции
методологии — следует отметить одну общую для столь разных
голосов тенденцию: безусловное признание научного потенциала
и актуальности «проекта семиотики права»
1
, И. Д. Невважая2,
4
. И хотя говорить об
5
. В связи с подобным
1
Ñì.: Исаев И. А. Символизм правовой формы // Правоведение.
2002. 6.
2
Ñì.: Невважай И. Д. Типы правовой культуры и формы правосоз-
нания // Правоведение. 2000. 2.
3
Ñì.: Пермяков Ю. Е. Cемиозис правовой формы // Философ-
ские основания юриспруденции. Самара, 2006. С. 153—228.
4
См.: Семиотические проблемы правовой антропологии // Социальная антропология права современного общества : монография / под
ред. И. Л. Честнова. СПб., 2006; Саркисов А. К. Семиотика права (исто-
рико-правовой исследование правовых знаковых конструкций) : авто-
реф. дис. ... канд. юрид. наук. Коломна, 2000.
5
Ср. наиболее типичное обращение к семиотике со стороны юристов: «Рассматривая природу правосубъектности в связи с другими сущностными правовыми вопросами, нельзя пренебрегать достижениями
философии на современном этапе ее развития, а также научными результатами в новых междисциплинарных отраслях знаний, в частно-
некритичным отношением к новой методологии — семиотика как
одна из универсальных и безусловных форм обращение к языку
(и шире — знаковому комплексу) — представляется значимым
проследить, в какой мере классический аппарат семиотики все
еще применяется в гуманитарных науках и, следовательно, адекватен в науке юридической. Другими словами, поставить под вопрос «проект семиотики права» означает проанализировать научную состоятельность данного подхода.
Появление семиотики как отдельной отрасли знаний на рубеже XIX—XX вв. и ее окончательное отмежевание от лингвистики ознаменовало формирование совершенно новой и оригинальной методологии в дискурсе гуманитарных наук. Указанная
оригинальность заключается не столько в особенностях самого
подхода к исследованиям (само по себе знаковое прочтение реальности отнюдь не ново), сколько в той универсальности, которая проявилась в предлагаемом семиотическим анализом подходе. «Семиотика находит свои объекты повсюду — в языке, математике, художественной литературе, в отдельном произведении
литературы, в архитектуре, планировке квартиры, в организации семьи, в процессах подсознательного, в общении животных, в жизни растений»
6
. Однако популяризации семиотики в
сфере социогуманитарных дисциплин способствовала не только
ее предметная и объектная «всеядность», но и актуальный для
ХХ века, эпохи смыслов, а не истин, акцент на коммуникативном аспекте знакового восприятия реальности. «Везде ее [семиотики. — Î. Ã.] непосредственным предметом является инфор-
мационная система, т. е. система, несущая информацию, и элементарное ядро такой системы — знаковая система»
7
. Таким
сти, семиотике права. <…> Разработка семиотических аспектов права
представляется важной и перспективной в научном и практическом
плане» (Павлышин О. В. Природа правосубъектности в контексте семиотических исследований права // Проблема правосубъектности: современные интерпретации : матер. международ. науч.-практ. конф. Самара, 2010. С. 12—13).
6
Степанов Ю. В мире семиотики // Семиотика: Антология. М.,
2001. Ñ. 5.
7
Там же. Ср.: «Семиотическая методология позволяет раскрыть
одно из наиболее существенных свойств человеческой деятельности —
ее коммуникативный характер» (Семиотические методы как составная
часть антропологической парадигмы в юриспруденции // Социальная
антропология права современного общества : монография/ под ред.
И. Л. Честнова. ÑÏá., 2006. Ñ. 61—62).
64 65
образом, сложилась своего рода аксиоматическая установка,
согласно которой семиотика не только безусловно применима к
анализу языковой и коммуникативной проблематики, но и является несомненно перспективной и эффективной.
Со временем «карта семиотических исследований» (В. Фещенко) сложилась за счет дробления и расширения. Список отраслей знаний, прибегнувших к ее помощи, поражает своим
тематическим эклектизмом. Биосемиотика, экосемиотика, социальная семиотика, семиотика политики, компьютерная семиотика, семиотика рекламы, семиотика искусства — и этот
перечень далеко не полный
8
. Удивление может вызвать, пожалуй, отсутствие в этом перечне семиотики права, что отчасти
симптоматично: российской юриспруденции свойственен своего
рода эпистемологический консерватизм. Однако появление целого ряда работ, в том числе указанных выше, позволяет говорить о преодолении семиотикой одного из последних барьеров.
И можно было бы удовольствоваться подобным положением
вещей (обогащение методологического аппарата юридической
науки во все времена почиталось за ценное достижение), если
бы не одно смутное сомнение. Методология, претендующая на
универсальность (то есть на статус метаязыка), что очевидно в
случае с семиотикой, утрачивает научную состоятельность тем
больше, чем шире охвачено предметное поле. Возможность сказать обо всем оборачивается невозможностью конкретного высказывания, что, собственно, и отличает научное суждение от
иных, под него мимикрирующих.
«Ответственность» за претензии на универсальность семиотики в известной мере можно возложить на французского
мыслителя Ролана Барта, чьи работы в 50-х годах прошлого
века придали семиотике (в его именовании — семиологии) статус науки. Однако творческий путь Барта — пример движения
непредсказуемости мысли, что в полной мере отразилось в его
«семиотическом крестовом походе», своеобразной жертвой которого стал он сам десятилетием спустя. Парадоксальность его
отношений с семиологией в полной мере проявляется в центральной работе того периода — «Мифологиях».
«Мифологии» начались с серии небольших критических
заметок, где публицистическая легковесность манеры повество-
8
Более полный список и комментарий к нему содержится в работе: Фещенко В. Autopoetica как опыт и метод, или о новых горизонтах
семиотики // Семиотика и авангард: Антология. М., 2006. С. 54—122.
вания в полной мере уравновешивается методологически строгим основанием критики. Семиотика позволила французскому
мыслителю сформулировать научно обоснованные претензии
ко многим (обязательным) явлениям и понятиям из жизни современного ему француза. Но главное, что выделяет бартовскую критику буржуазного образа жизни из общего ряда популярных в интеллектуальных кругах в 50-60 гг. «левых» идей,
это постулируемая (в)неидеологичность его речей. Барт в полной мере отдает себе отчет в том, что выступление с позиций
науки претендует на объективность и, как следствие, — отстраненность.
Давая свое (современное) определение мифа, Барт прибегает к помощи основных понятий семиотики. «В семиологии
обязательно постулируется соотношение двух элементов – означающего и означаемого. Это соотношение соединяет разнопорядковые объекты, а потому представляет собой не равенство, но эквивалентность. Здесь следует помнить: хотя в повседневном языке говорится, что означающее просто выражает
собой означаемое, но на самом деле в любой семиологической
системе передо мной не два, а три разных элемента; действительно, я воспринимаю не просто один элемент за другим, но и
все соотношение, которым они соединены; таким образом, имеется означающее, означаемое и знак, то есть итог ассоциации
первых двух членов. <…> Описанная трехчленная система —
означающее, означаемое и знак — обнаруживается также и в
мифе. Но миф представляет собой особую систему в том отношении, что он создается на основе уже ранее существовавшей
семиологической цепочки: это вторичная семиологическая сис-
òåìà. То, что в первичной системе было знаком (итог ассоциации понятия и образа), во вторичной — оказывается всего лишь
означающим»
9
. Но кроме формального (знакового) несоответствия
мифа «обычному» слову Барт указывает и на несоответствие
содержательное (идеологическое). «Языковой знак произволен <…>
в мифе же значение никогда не бывает вполне произвольным,
оно всегда частично мотивировано. <…> Миф — это чрезмерно
обоснованное слово»
10
.
В подводящем итоги работы методологическом очерке «Миф
сегодня», венчающим «Мифологии», Барт не только подробно
9
Барт Р. Мифологии. М., 2008. С. 269, 271.
10
Òàì æå. Ñ. 285, 290.
66 67
раскрывает технику семиотической демифологизации реальности, но и предлагает для большей наглядности ряд широко
распространенных и часто употребляемых мифических (риторических) фигур. Не претендуя на исчерпывающий перечень
такого рода фигур, Барт обращает внимание на следующие:
1) прививка, 2) изъятие из истории, 3) тождество, 4) тавтология, 5) цинизм, 6) квантификация качества, 7) констатация. Удивительно то, как легко эти фигуры — из иного научного (лингвистика и политология у Барта — юриспруденция в нашем случае) и политического (Франция середины ХХ века — Россия
XXI в.) контекста — вписываются в современную проблематику
отечественной теории права. Проиллюстрируем эту аналогию.
Ïîä прививкой понимается такой прием конструирования
социальной реальности, согласно которому «для иммунизации
коллективного воображаемого ему вводится легкая доза открыто
признаваемого зла; это позволяет предохранить его от опасности более глубокого подрыва устоев»
11
. Другими словами, прочность системы обеспечивается открытым признанием и указанием на существующие здесь и сейчас негативные явления или
тенденции в определенной сфере общественной жизни, которые
необходимы для сосредоточения коллективного внимания именно на официально признанном зле. Таким образом, не только
критическая мысль получает свое направление извне («критикуй именно это!»), но и складывается абсурдная ситуация –
статус негативного явление получает лишь при условии его предварительного одобрения в качестве такового. Или иначе, не допускается критиковать то, что еще не стало объектом критики
(логика замкнутого круга, тавтологии мыслительного процесса,
как станет очевидно в дальнейшем, является неотъемлемой чертой современного мифотворчества). И тут же напрашивается
параллель. Плотно вошедшие в научный категориальный аппарат отечественной теории права понятия правового нигилизма и
идеализма, как деформированных форм правосознания, представляются той «легкой дозой допустимого зла», сославшись на
которую возможно оправдать и неудачу законодательных реформ, и безуспешность правоприменительной практики
12
.
11
Òàì æå. Ñ. 314.
12
Особенно ярко идеологический подтекст дискурса о правосознании проявляется в ситуациях вполне определенных призывов. Ср.:
«<...> Думается, если у юристов, в том числе и преподавателей выс-
Оправдывать неэффективность правотворчества и правоприменения в российской теории права принято и иным способом: в частности, ссылкой на законы, которые плохи, т. к. не
обладают чудодейственным эффектом. На эту особенность отечественной правовой мысли обращает внимание Ю. Е. Пермяков:
«нам нужны такие законы, которые бы исполнялись! — с такими требованиями электората российский законодатель встречается не первый год, но плохо именно то, что он, признавая их
справедливость, пытается создавать такие законы. Это безумное занятие. В известной степени можно задаться целью изготовить такое оружие, которое бы метко стреляло»
13
. Подобного
рода редукция ответственности человека (субъекта) к [без]ответственности института или механизма — яркая иллюстрация
такой мифической фигуры как изъятие из истории. «Понятно,
сколько неприятных вещей устраняется этой блаженной фигурой, — тут и детерминизм, и свобода одновременно. Ничто никем не сделано, ничто никем не выработано; остается лишь владеть этими новенькими вещами [или законами. — Î. Ã.], с которых сведены всякие пачкающие следы их происхождения или
отбора. Подобное волшебное испарение истории — одна из форм
понятия, общего для большинства буржуазных мифов, а именно, безответственности человека»
14
. Любопытно отметить, что
тема безответственности как ответственности институтов и статусов, придания историческим формам природной (объективно
данной) естественности, т. е. своего рода фатальной данности,
получила развитие в некоторых работах П. Бурдь
15
.
Следующую фигуру, что пронизывает буквально всю учебную и научную литературу по юриспруденции, можно обозначить нелицеприятным словом тавтология. «Тавтология — это
такой словесный прием, когда предмет определяется через него
же самого. <…> В этом стыдливом магическом акте имитируется
шей школы, и есть какой-то долг перед народом, так это, как ни банально звучит, — воспитание правосознании» (Лаптева Л. Е. Правопонимание и правовая политика (о практических выводах из теоретических конструкций) // Проблемы понимания права : сб. науч. ст. Саратов, 2007. С. 96).
13
Пермяков Ю.Е. Правовые суждения. Самара, 2005. С. 23.
14
Áàðò Ð. Óêàç. ñî÷. Ñ. 315.
15
См., например: Бурдье П. Власть права: основы социологии юри-
дического поля // Социальное пространство: поля и практики. М., СПб.,
2007. Ñ. 75—128.
68 69
словесный жест рациональности, но сама рациональность тут
же и отбрасывается — предполагается, что мы отдали должное
принципу причинности, произнеся ее вступительное слово [«потому что». — Î. Ã.]»
16
. Определение права как системы норм
установленных или санкционированных государством и выраженных посредством легитимных форм зеркально отображается в определении государства, как политической организации,
осуществляющей публичную власть на законных основаниях и
в соответствии с базовыми правовыми принципами. А между
ними пролегает бесчисленный набор категорий и понятий, содержание которых не выходит за пределы замкнутого круга
(стоит сравнить определение права и нормы права у автора
одного учебника, чтобы встретить отсутствие какой бы то ни
было разницы — лишь количественное сопоставление «целоечасть»). Но если случается встретить попытку выхода за рамки
тавтологии порочного круга — к примеру, право-закон-правовой закон (справедливость) и т. д. — то происходит это не иначе
как путем многочисленного добавления к базовым понятиям
дополнительных (вспомогательных) характеристик. И тогда право
определяется как «справедливое правило взаимных отношений
лиц и коллективов на основе обычая или закона, создаваемых
или поддерживаемых в целях обеспечения мирного порядка и
благой жизни и осуществляемых на началах согласия, уважения (в виде формального равенства) и ответственности его участников с применением убеждения и принуждения в случае
разногласий и конфликтов по поводу своих правомочий или
обязанностей»
17
. Определение, которое предлагает в данном
случае В. Г. Графский, дано в соответствии с популярным в
настоящее время в отечественном правоведении интегративным типом правопонимания. В нем можно усмотреть сочетание
и учебной дидактики (перечисления в самом определении права его форм и методов), и латентной полемики с К. Шмиттом
(«обеспечение мирного порядка»), и отсылки к античности (видимо, с целью придания большей авторитетности своим словам — «благая жизнь»), и принципиального согласия с «главным» философом права России, автором либертарной концепции права («формальное равенство»), и даже экивока в сторону
социологических концепций права, указывая в основе опреде-
16
Áàðò Ð. Óêàç. ñî÷. Ñ. 316—317.
17
Графский В. Г. Интегративная юриспруденция в условиях плюра-
лизма подходов к изучению права // Проблемы понимания права. С. 18.
ления отнюдь не понятие нормы (которая, надо признать, если
еще не вышла, то выходит из моды у российских юристов), а
отношение. Однако, несмотря на убедительность приведенного
выше определения, его несомненную учебно-дидактическую
значимость, сама модель построения концепта невольно вызывает в памяти такую фигуру речи, которую Барт вывел под
названием квантификация качества. «Сводя любое качество к
количеству, миф осуществляет умственную экономию — постигает реальность по более дешевой цене»
18
, иначе говоря,
зачем признавать и принимать всю сложность методологического различия отдельных типов правопонимания, когда можно
остановиться на одном из них, вбирающем в себя все лучшее и
отбрасывающим все ненужное. Логика экономики подчас не различима с движением научной мысли.
Первое впечатление, которое может сложиться, в результате прочтения «Мифологий» Барта в контексте реалий российской правовой науки, возможно, покажется излишне оптимистичным. Казалось бы, несмотря на всю радикальность артикулируемых сомнений в базовых категориях и общих принципах
научного [о]писания, перед нами методология, позволяющая
выявлять слова-, понятия- и темы-паразиты общей теории
права. Однако проблема заключается в том, что направление
следующего шага остается неопределенным. В этот момент изначально эффективная методология странным образом утрачивает свою действенность: за критикой как выявлением симптомов «болезни» не следуют выводы о возможном «лечении». И
здесь случается парадоксальный поворот бартовской мысли,
который, как правило, игнорируется.
Сам Барт уже непосредственно в «Мифологиях» (во многом
интуитивно) усомнился в (практической и теоретической) значимости осуществленной им демифологизации, столкнувшись
с сомнительно разрешаемой дилеммой: «мифолог обречен жить
в состоянии чисто теоретической социальности; социальность
для него в лучшем случае означает правдивость, максимум
социальности — это максимум нравственности. Его связь с миром — связь саркастическая. Приходится сказать даже больше:
в известном смысле мифолог исключен из истории, во имя
которой старается действовать. <…> Очевидно, такова эпохальная проблема: ныне и еще на какое-то время нам приходится
18
Áàðò Ð. Óêàç. ñî÷. Ñ. 317.
70 71
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]