Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Юриспруденция в поисках идентичности. Сборник статей, переводов, рефератов
.pdf
марксизма-ленинизма), а в каком — общественное признание за
смелое и творческое применение указаний классиков этого философско-идеологического течения. Гарантией индивидуального благополучия служили резко очерченные границы принятого сообществом к обсуждению вопроса, которые исследователь предпочитал
не переступать. Именно эта стратегия научного исследования и была
заклеймена как «мелкотемье» и «боязнь широких обобщений».
Нельзя отрицать того факта, что научная критика в советской
науке не только имела место, но и сформулировала свои собственные принципы, к числу которых можно отнести идеологическое
единство, доброжелательность, методологическую оснащенность,
конструктивность, обоснованность. Критика, что принципиально важно, стала восприниматься как позитивная речь, а не приговор
Объектом критики признавались не отдельные ошибочные взгляды,
а концепции и гипотезы, единственной формой бытия которых является их проверка на обоснованность, т. е. научная критика. В сообществе ученых уже не поощрялись подмена содержательной критики высказыванием субъективных оценок, огульное очернительство,
что до последнего времени допускалось лишь в отношении немарксистской (т. е. буржуазной) науки, построенной на фундаменте «реакционной идеалистической философии».
В воспоминаниях о том, с каким трудом и лишениями
достигались разрешения партийных и ведомственных инстанций на ту или иную публикацию, правоведы старшего поколения нередко отмечают одну особенность советской критики: она
не всегда предназначалась науке. Подсчет сносок на работы зарубежных и отечественных авторов, последовательность ци-
38
.
38
«Задачи, стоящие перед юридической наукой, велики и ответственны. Их выполнение немыслимо без широких научных дискуссии,
творческого и уважительного обмена мнениями, нелицеприятной товарищеской критики, создания в каждом научном коллективе такой атмосферы, при которой бы работа по-настоящему спорилась. При проведении научных дискуссий в среде единомышленников необходимо
всегда помнить, что все мы — товарищи по оружию, что методологическая основа у нас одна и цель у нас одна: содействовать укреплению
законности и правопорядка, воспитанию должностных лиц и граждан
в духе уважения к закону, повышению эффективности правового регулирования. Вместе с тем мы должны держать идеологический порох
сухим, быть по-ленински непримиримыми к идейным противникам,
оберегать престиж советской юридической науки» (ХХVI съезд КПСС
и советское правоведение // Правоведение. 1981. 2. С. 11).
тирования классиков марксизма и его недругов, упоминание
нежелательных фамилий, упреки в «политической близорукости» и т. п. — все это не просто исторический факт, свидетельство своего времени, но и прямое указание на наличие ненаучных элементов в «научной» критике. Роль критики, коль скоро
она была вынуждена подчиняться законам партийной пропаганды, была символичной. Критика декларировала своим существованием бытие дееспособной науки, в жизни которой борьба
школ и направлений во все времена считалась явлением обычным и естественным. Эти внешние для самой науки обстоятельства мешают адекватно оценить состояние научной критики в
тот период. Она часто бывала латентной, иносказательной. Научная критика восполняла недостаток политической критики,
которая была практически невозможна. В статье о совершенствовании оплаты труда в колхозах, написанной в 1958 году,
автору надо было умело трансформировать политические идеи
в наукообразную форму, что с позиций строгой юридической
науки следовало бы квалифицировать как ее неполноценность
и несостоятельность. Нередко форму научной критики принимала интрига, сопутствующая проведению конкурсов на замещение вакантной должности и т. д. Критический потенциал научного текста по достоинству мог оценить лишь такой читатель, который был посвящен во все детали закулисной научной
жизни, неплохо разбирался в своеобразии интересов отдельных ведомств и в иерархии служебных отношений.
С распадом Советского Союза и необходимостью осмысления практики государственного строительства новой России
условия научной дискуссии радикально изменились. Она стала
свободной, причем нередко — в ущерб академизму. Подростковое увлечение инвективами в научной речи, впрочем, мало
обогатило арсенал научной критики. Сегодня, спустя двадцать
лет, политические и идеологические страсти потихоньку улеглись, стала набирать рост тенденция ответственного философствования и теоретического познания, о чем говорит хотя бы
тот факт, что юридическая общественность приступила к обсуждению вопросов о причинах кризисных явлениях в теории
права и критериях научности
39
. Заимствование теоретических
39
См., например: Поляков А. В., Тимошина, Е. В. Теория государ-
ства и права на рубеже веков: Проблемы и перспективы // Правоведение. 2000. 3. С. 240—246; Критерии научности юриспруденции. Четвертые Спиридоновские чтения / под ред. И. Л. Честнова. СПб., 2003.
122 123
конструкций у западной философии права, казавшееся наиболее простым вариантом отказа от марксизма в начале 90-х, не
принесло ожидаемых результатов. Отечественная теория права по своей модели остается наукой фундаменталистской, т.е.
полагающей, что вне ее есть некое достоверное знание, которому она должна соответствовать в своих выводах. В публикациях 90-х замелькали ссылки на священные тексты, работы
современных зарубежных философов (Фуко, Делз, Бодрийяр, Хабермас и др.) которые сами по себе, т.е. безотносительно
к смысловому контексту, были предназначены исполнять функцию последнего аргумента, ранее возлагавшуюся на цитаты
из работ Маркса, Энгельса и Ленина.
Может показаться странным, но у правоведов, возможно,
более чем у кого-то помимо них есть основания для предпочтения именно фундаменталистской парадигмы. Их выводы о факте не должны расходиться с правом, которое императивным
образом решает вопрос о том, как юридически следует квалифицировать то или иное обстоятельство. Юриспруденция существует в неразрывной связи с правовым опытом и свойственными культурной среде образцами правового мышления.
Наконец, суждения науки о праве всегда имеют моральное измерение
40
. Наука о праве не может быть релятивистской, поскольку право апеллирует к абсолютным значениям и само предназначено служить критерием истинности в квалификации социальных форм, т. е. в уяснении того, что есть на «самом деле».
«Истинный смысл своего бытия в любой ситуации, в том числе
и правовой, может быть открыт лишь человеку, который существует в модусе подлинности», — замечает А. В. Стовба
41
Все, что незаконно, содержит в себе онтологическую недостоверность. Метафизические вопросы, которые иногда оказываются в центре общественного внимания — об ответственности
России за голодомор на Украине в 30-годы, о захоронении тела
В. И. Ленина, о переименовании городов и отказе от советской
символики — нередко принимают форму юридического спора.
.
40
Следует заметить, что наука церковного (канонического) права
может быть только фундаменталистской. То же самое можно сказать
об исламском правоведении. Здесь само понятие «юридического» приобретает особое значение, никак не связанное с легитимностью государственной власти.
41
Стовба А. В. Правовая ситуация как исток права. Харьков, 2006.
Ñ. 81.
Правовые процедуры — такие, например, как поиск авторитетной инстанции, конкурс, заключение соглашения, предоставление привилегии — присутствуют везде: в научной полемике, в спорте, в разрешении религиозных и конфессиональных конфликтов. Они не всегда облечены в юридическую форму
и потому их окончание не во всех случаях завершается вынесением официального решения, имеющего юридическую силу. Но
правовые процедуры и правовые понятия (такие, например,
как вина, ответственность, соразмерность, признание, ограничение свободы и т. д.) естественны для повседневности, иначе
мы бы мистифицировали фигуру законодателя, приписывая
ему роль демиурга, порождающего не только правовую реальность, но и законы правового мышления.
И все же, несмотря на общую установку на фундаментализм, отечественная юридическая наука практически не извлекает выгоды из этого методологического принципа, она страдает от дефицита целостности и универсальности. Автор, что
бы он ни создал, предоставлен самому себе, научное сообщество не усматривает в его публикации повод для научного обсуждения и критики. Такое состояние науки свидетельствует о
ее дезинтеграции, в ней невозможны или маловероятны собы-
42
òèÿ
. Нет такого утверждения, которое бы при минимальном
эстетическом усилии не смогло бы сойти за научную мысль. За
разгадку «тайны права» берутся представители технических
наук, культурологи, религиоведы, философы, социологи и
юристы. Но большей частью их тексты не могут быть отнесены
к юридической науке, несмотря на соответствующие названия
публикаций и наличие ученых степеней. И потому научная критика создаваемых ими текстов затруднительна. К концу ХХ
века восторг от свободы научного творчества у российских правоведов сменился унынием, вызванным осознанием бессмысленности бесконечного умножения текстов и учебников по теории права и государства. В этом хоре посвященных в истину
теряется и глохнет любая мысль. Возможно, нечто похожее
42
Когда в разговоре с юристом я узнал, что публикация его книги
произвела фурор в академическом институте, то, конечно же, не поверил. Дело не в отсутствии таланта и не в самовлюбленности, а в отсутствии сообщества, для которого были бы принципиально небезразличны высказываемые научные суждения. «Фурор» в отечественной
юридической науке уже давно невозможен.
124 125
испытывал Эдмунд Гуссерль, когда в 1911 году опубликовал
свой труд «Философия как строгая наука».
Наука приобретает склонность к рефлексии и, соответственно, критичному отношению к самой себе лишь тогда, когда вступает в отношения со специфическими практиками, также претендующими на статус науки и соперничающими с ней
в объяснении действительности. Этими практиками выступают, во-первых, сакрально-мифологические компоненты человеческого знания, поскольку именно миф претендует на исчерпывающее объяснение мира и постулирует сакральное отношение к действительности, ограждая часть ее территории от
вторжения рационально мыслящего деятеля
43
. В их число, вовторых, входит философия, которая в своем арсенале насчитывает достаточно много средств, пользование которыми сближает эти две системы теоретического познания. Философия не
отказывается от идеи единства мира и возможности теоретической разработки системы универсальных категорий
44
. Поэтому она неизбежно вторгается в область научных исследований
права, подменяя его изучение рассуждениями о том, каким
оно должно быть. В-третьих, конкурирующей с наукой практикой выступает технология, т. е. комбинация навыков, оптимизирующих достижение нужного результата. Поскольку общество нуждается в науке для того, чтобы квалифицированно
и эффективно решать проблемы, научная истина часто оказывается объектом оценок с позиции ее нужности и социальной
приемлемости («несвоевременность» озвучивания той или иной
43
Например, заявление о том, что отравление «святой водой» невозможно и, соответственно, как факт не составляет объект юридической оценки. В юридической практике актуален вопрос о том, насколько можно применить гражданско-правовые положения о вещи к
трупу, в частности, на каком основании можно требовать его выдачи от
государственных учреждений. Реабилитация Л. П. Берии, как представляется, не состоялась именно по этим причинам, поскольку с юридической стороны его обвинение в шпионаже явно несостоятельно. Наука
пасует в обсуждении итогов Второй мировой войны, поскольку победа
народа, достигнутая ценой его героического самопожертвования и самоуничтожения, неминуемо оказывается сакральным понятием.
44
«Без особых преувеличений можно сказать, что универсальность предельных оснований и есть основной вопрос и главный соблазн
европейского мышления» (Павлов К. А. На подступах к понятию логики // Вопросы философии. 2009. 8. С. 66).
проблемы — упрек, хорошо известный тем, кто застал юридическую науку в советскую эпоху и знаком с ее новоязом).
Технологию, т. е. совокупность средств и навыков, оптимизирующих достижение нужного результата, сближает с прикладной наукой прагматическая установка на достижение желаемого эффекта. Фундаментальная наука, для которой поиск истины
и объяснение составляет главную задачу, напротив, менее всего
ориентирована на практические цели, она расположена ближе
к философии, с которой она непосредственно граничит и по этой
же причине обладает сходными признаками. В-четвертых, юридической науке противостоит иная наука или концепция, что
особенно актуально для разграничения общей истории и истории права, истории права и общей теории права
45
. В-пятых,
этой практикой выступает псевдонаука, которая имитирует
научный поиск и также является неотъемлемой частью развивающейся культуры. И, наконец, наука всегда соперничает с
представлениями обыденного сознания, которые проникают в
науку и принимают в ней форму неявных предположений.
Наиболее абстрактным и потому первым шагом в уяснении проблемы служит попытка выявить то пространство, в
границах которого возможны суждения о предмете. Конструкция общезначимого, т. е. ясное понимание того, в какой ценностной системе уместны рассуждения об избранном предмете,
составляет первую предпосылку научной критики. Объект исследования в правоведении возникает из ценностного отношения, и потому тупик в научной дискуссии в своем первом варианте может быть представлен идеологическими разночтениями,
исключающими объект повествования и последующий диалог.
Если в ценностное обоснование права заложена идея порядка,
надо ожидать, что представители либертарного понимания сущности права как бытия свободы встретятся с такими аргументами, которые им неинтересны в принципе. Целые отрасли права
рискуют остаться без научного сопровождения своего развития,
если в обществе нет ценностного отношения к соответствующему объекту правового регулирования. Так, экологическое право
рискует утратить свою реальность, если нет ценностного отно-
45
Не отличая юридическую науку от исторической, мы не поймем актуальность изучения римского права для современной юриспруденции, на что справедливо обращает внимание С. В. Ткаченко (См.:
Ткаченко С. В. Проблемы определения содержания римского права:
исторический и цивилистический подход. Самара, 2002. С. 161).
126 127
шения к природе; права человека не «нуждаются» в защите,
если нет понимания ценности чужой свободы, и т. д.
Критика ценностей абсолютна и потому бессодержательна (фашизм как целостное явление подлежит лишь такой критике, которая представляет собой его тотальное отрицание).
Норма никогда не имеет приоритета перед ценностью, поэтому формальное, нормативное обоснование ценности невозможно. Ценностные основания научной критики задают предельные
критерии оценки научного результата, они обусловливают саму
возможность нечто именовать «результатом».
Критика философских оснований научной теории всегда
контекстуальна. В научной критике в той или иной мере присутствуют высказывания, соотносящие вопрос с той или иной
метафизической картиной мира. Если, например, речь идет о
плановом договоре, нужно иметь в виду такую реальность как
плановое хозяйство и тотальное нормирование, вне которых
плановый договор теряет смысл.
Новая онтология непременно ведет к новой познавательной установке и иным стандартам научности. Метафизические
основания научной теории сказываются на ее выборе такого
объекта повествования, который в то же время выступает
субъектом описываемого действия. Так, в положении о том,
что «правотворчество нацелено на изменение действительности», уже содержится масштаб обобщений и выбор субъекта, о
преобразующей деятельности которого должна идти речь средствами юридической науки. Внутри этой парадигмы уместны
дискуссии о политической ошибке законодателя и целесообразности права, но отдельные казусы здесь не просматриваются и речи об отдельных фактах правоприменительной практики обычно бывают излишними вследствие их «нетипичности».
Текст и его научная критика расположены в разных реальностях и потому онтологические основания содержащихся в
них утверждений различны, особенно когда между ними пролегает историческая эпоха. Зададимся вопросом, например, о
том, составляют ли общественные отношения, возникающие в
связи с деятельностью бригад коммунистического труда, предмет правового регулирования? Можно ли вступить в обсуждение этого спорного вопроса, оставаясь в пределах научности,
идеалом которой служит суждение о факте? Весьма странной
представляется такая модель критики, когда автора созданного
в прошлом текста выдергивают из его исторической эпохи и
помещают в ту реальность, в которой он никогда не находился.
Ему вменяют в вину те события и последствия, о которых он
не подозревал (такова, например, критика сочинений Гегеля
как основоположника идеи и практики тоталитарной государственности). Порой автора ценят за те заслуги, которые стали
возможными лишь в свете актуальности сегодняшнего дня
46
.
Предложения, касающиеся оптимизации результата изучаемой деятельности, могут исходить из соображений, далеких от
науки. Таковы большинство предложений о совершенствовании
законодательства, которые излагаются в большинстве диссертаций и научных работ. Обобщение опыта работы следователя, адвоката, судьи, обзор основных ошибок в правоприменительной
практике — все это, безусловно, полезная информация, но она
никакого отношения не имеет ни к поискам теоретического объяснения, ни к научной критике. Все эти предложения — результат
осмысления опыта вне концептуальной системы или научной парадигмы. Они не подвергают сомнению научный тезис, они вообще не ставят своей задачей поиск научной истины. Иногда такого
рода рассуждения и описания помещают в область прикладной
науки, которая свою задачу видит в том, чтобы реализовать на
практике идеи фундаментальных наук. Но и ссылка на «прикладной» характер юридической науки здесь все же не вполне уместна. Рекомендации по осмотру места происшествия не ставят своей целью опровергнуть какое-либо научное утверждение. Юридическая практика в целом не оспаривает какие-либо научные
концепции, если те не являются признанными источниками права, содержащими в себе формальные критерии правомерности.
Критика стремится противопоставить критикуемое утверждение положению иной науки или иной системе понятий, она
всегда обращена к проблеме выбора дискурса. Объект научной
критики — легитимирующий дискурс
47
. В правоведении это об-
46
Как, например, в случае с В. Г. Белинским, которому в разгар
борьбы с театральными и литературными заговорщиками (1949 г.) была
посвящена хвалебная статья Я. Е. Эльсберга «Белинский против космополитизма».
47
«Под критикой мы имеем в виду прежде всего изучение оснований. Именно в этом смысле слово “критика” употреблялось в кантианской традиции и, в частности, критическими философами истории,
которые в известном смысле и были первыми критиками социальных
наук» (Копосов Н.Е. Что такое критика социальных наук // Журнал
социологии и социальной антропологии. 1999. Том II. Вып. 3. (http://
www.soc.pu.ru/publications/jssa/1999/3/4kopos.html)).
128 129
щеизвестное положение легко иллюстрируется тем обстоятельством, что завершенная научная концепция принимает форму
доктрины, претендующей на роль основания в выборе одного
из нескольких вариантов решения по конкретному вопросу.
Историю науки образуют борьба, столкновение разных позиций, школ, отдельных ученых. В этой борьбе происходят события — признания, отвержения, победы, поражения, объединения, заимствования и т. д. Конечным итогом этой борьбы выступает формулирование аксиом и принципов права, т. е.
создание некоего набора фундаментальных правил, которые
бы могли послужить формально-нормативной основой для построения правовых суждений.
В своем стремлении стать доктриной, которую можно было
бы использовать как источник права в нормотворчестве и правоприменении, юридическая наука укорачивает дистанцию между правом и его логическим обоснованием. Доктрина необходима законодателю, судье и администратору, поскольку ссылка
на ее авторитет избавляет этих субъектов права от ненужных
прений и устраняет неопределенность в выборе авторитетной
инстанции для окончательного решения спорного вопроса
48
.
Никто не признается в том, что он «имитирует» науку.
Автор может располагать средствами художественного познания реальности и удачно пользоваться ими в процессе научного осмысления или обоснования постановки вопроса, как это
делали Луис Борхес и автор «Русского леса» Леонид Леонов,
поэтому не во всех случаях отход от научных стандартов следует понимать как явление исключительно негативное. Но все
же в романе «Евгений Онегин», названном Г. В. Белинским «энциклопедией русской жизни», А. С. Пушкин не ставил перед
собой цель утверждения каких-либо теоретических положений и потому не претендовал на научное описание крепостнической России, — в отличие от тех авторов, в работах которых художественное изображение действительности подменяет собою научную аргументацию. Показательна в этом отношении
характеристика Н. П. Полянским статьи А. В. Луначарского о
суде, опубликованной в газете «Правда» 1 декабря 1917 г.: «Несмотря на отрицательные стороны статьи Луначарского, она
не должна быть забыта в истории советской науки о суде: в
48
Подробнее об этом: Пермяков Ю. Е. Философские основания
юриспруденции. Самара, 2006.
ней русская наука о суде заговорила новым языком, потому
что никогда еще до тех пор на страницах русской правовой
литературы не появлялись и не могли появиться слова, подобные тем, какими заканчивалась статья Луначарского: «Долой
суды-мумии, алтари умершего права, долой судей-банкиров,
готовых на свежей могиле безраздельного господства капитала
продолжать пить кровь живых. Да здравствует народ, создающий в своих кипящих, бродящих, как молодое вино, судах,
право новое — справедливость для всех, право великого братства и равенства трудящихся!»
49
. Совсем иное отношение к художественным приемам в современной научной речи мы наблюдаем сегодня: «<…> в научной публикации стараются “не
давить на психику читателей” всякими лирическими красивостями, а убеждать читателя “суховатой” логикой научных аргументов. Наука — не риторический диспут. В ней любовь к филологии не должна уводить от трудного движения к научной
истине, которое не возможно без надлежащего исполнения подлинно научной критики оппонентов»
50
.
Чтобы идентифицировать себя и обосновать свое преимущественное право на описание отдельных сторон правовой действительности, юридическая наука нуждается во внешних, поверхностных критериях, отличающих ее от всего остального, с
чем она может соприкасаться, но не сливаться. Граница науки
и псевдонауки маркируется с помощью типических признаков,
без которых невозможна наука как таковая. Критерии научности позволяют определить принадлежность исследования или
аргументации к науке.
Таким образом, на этапе предварительной оценки научной концепции, т. е. еще до разговора о достоверности и обоснованности ее конкретных положений, критика представляет
собой: 1) критику ценностных оснований (идеологическую борьбу
в наукообразной форме), 2) критику философских оснований
ради достижения онтологической достоверности научной теории, 3) критику прагматическую (поиск приемлемых полити-
49
Полянский Н.П. Первые страницы советской науки о суде //
Правоведение. 1957. 1. С. 107.
50
Упорнов Г. Об идеологической моде «топтания» как методе под-
мены подлинно научной критики или о работе Ю. И. Семенова «Идеологическая мода в науке и скептицизм» // Скепсис (http://scepsis.ru/
library/id_1111.html).
130 131
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]