Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Юриспруденция в поисках идентичности. Сборник статей, переводов, рефератов
.pdf
выбирать между двумя чрезмерно-односторонними методами.
Либо мы рассматриваем реальность как абсолютно проницаемую для истории — то есть идеологизируем ее; либо, наоборот, рассматриваем реальность как в конечном счете непроницаемую, нередуцируемую — то есть поэтизируем ее. Словом,
я пока не вижу синтеза между идеологией и поэзией (понимая
поэзию в весьма обобщенном смысле, как поиски неотчуждаемого смысла вещей)»
19
. Таким образом, Барт указывает не иначе как на уязвимость предложенной им методологии перед лицом практических и прагматических вызовов — т. е. вызовов,
обязательных, в частности, для юриспруденции. Согласно Барту, семиотика замыкает мыслящего в рамки искусственного
поля языка, вечно ставящего себя под сомнение. Поэтому за
мифологической (= семиологической) критикой понятий-паразитов российской теории права скрывается фигура отнюдь не
субъекта права (субъекта, способного на дискурс о праве), а
всего лишь теоретическое (очищенное от идеологий, но и в
тоже время от субъектов!) отражение порядка вещей. В поисках смыслов семиотика позволила не обрести их, а лишь отчистить от намеков на оные все то, что пыталось выступить в
качестве таковых. Налицо констатации симптомов самим больным и ничего более. Или, как проницательно заметил Ж. Бодрийяр: «сделанное замечание — “как только символическая
функция уничтожается, совершается переход к семиологическому порядку” — не совсем верно. На самом деле, сама семиологическая организация, включенность в систему знаков, направлена на уничтожение символической функции. Ýòà ñåìè-
ологическая редукция символического порядка конституирует
идеологический процесс как таковой»
20
. Попытка вырваться из
порочного круга идеологии с помощью научной точности, отстраненности, объективности оказывается беспомощным вращением по кругу. Поэтому мифологии Барта суть семиология
семиологии, т. е. встреча знака со знаком, а не со значением,
жест, лишающий жизни сам миф о жизни
21
. И если, заметим в
19
Òàì æå. Ñ. 321, 323.
20
Бодрийяр Ж. К критике политической экономии знака. М., 2004.
Ñ. 106.
21
Ср.: «Семиотика вооружает и обезоруживает одновременно. Вооружает знанием, завершенным смыслом-знанием, как бы следуя бэконовскому завету “в знании — сила!”, предоставляет ключи от слож-
порядке отхода в сторону, Барт нашел выход из констатируемого им тупика согласно весьма неожиданному повороту мысли к поэтическому прочтению отношения Знака и Языка (с акцентом на реальности лишь единичностей в манере, близкой принципиальному оппоненту «раннего» Барта — Иву Бонфуа
22
), то
про развивающуюся определенным образом отечественную семиотику права такое вряд ли возможно сказать.
Сомнения в универсальности семиотической методологии
применительно к анализу (знаковой) природы права в контексте юридической проблематики впервые прозвучали в статье
И.А. Исаева «Символизм правовой формы», локальные историко-правовые рамки которой, возможно, повлияли на то, что
итоговый вывод остался без должного внимания: «Символический характер права налагает заметный отпечаток на все построения ее истории. Известна ритуальность многих правовых
установлений древности и Средневековья, художественно-поэтическое звучание древнекитайских и древнегреческих законоположений, мифопоэтический стиль библейских законов —
все это признаки символической природы права. Îäíà ñåìè-
отика не поможет прочитать глубокие и скрытые смыслы
древних установлений закона (о наивности и простоте которых
мы уже более не говорим); для их понимания мы стремимся
применить метод “вживания”, понимания, ассоциации, который, однако, все еще мало эффективен — слишком толстая
временная стена стоит между нами и создателями древних за-
нейших шифров, учит грамматике художественного языка. Но, вместе
с тем, она производит онтологическую беззащитность, неловкость,
неспособность жить смыслом как экзистенциалом, открытым и незавершенным смыслом-незнанием» (Лехциер В. Л. Введение в феноменологию художественного опыта. Самара, 2002. С. 20).
22
В порядке необязательного замечания отметим, что по иронии
судьбы руководство кафедрой Р. Барта в Коллеж де Франс после его
смерти перешло именно к Иву Бонфуа — отчего напрашивается прочтение такого рода передачи эстафеты как символа «опоэтизации» семиологии (что во многом является отказом от нее). О кардинальных изменениях в работах Барта «позднего» периода, затрагивающих и интересующие
нас вопросы, см. замечательную статью одного из виднейших современных французских философов Жан-Клода Мильнера «Философский шаг
Ролана Барта» (Мильнер Ж.-К. Философский шаг Ролана Барта // Республика словесности. Франция в мировой интеллектуальной культуре.
М., 2005. С. 58—102).
72 73
23
конов»
. Однако приведенное выше сомнение в эффективности
семиотического исследования требует продолжения, в частности, развития такой любопытной риторической фигуры, как
«вживание».
В 20-х годах прошлого века немецкий философ Эрнст Кассирер подверг основательной философской рефлексии символические формы разного порядка. Однако уже во введение к
исследованию, в процессе формулирования проблемы он поставил перед собой задачи, явно превосходящие возможности
семиотики: «Философское исследование может избежать ограниченности, если ему удастся найти точку зрения, находящуюся íàä всеми формами, но в то же время — и вне их. <…>
Акт понятийного определения содержания идет рука об руку с
актом его фиксации в каком-либо характерном знаке. Таким
образом, подлинно строгое и точное мышление всегда опирается на символику è семиотику»
24
.
Символика и семиотика — пара, семантически близкая
лишь на первый взгляд. Там, где находится место для научного
строгого метода семиотики, нет места символическому воплощению знания. И, напротив, формообразование в сфере искусства и мифотворчества не предполагают рациональной однозначности. Проявляющееся в данной оппозиции противостояние
сциентизма и поэтического мировоззрения — само по себе не
оригинальное и безграничное по широте охвата поднимаемой
проблематики — для нас значимо по самой форме поставленного вопроса. А именно, уместно ли по-прежнему оперировать
традиционными представлениями о семиотике?
Если обратиться к последним работам в области семиотических исследований, то привлекает внимание тот факт, что
сциентизм «классической» семиотики если не уступает, то вынужденно соседствует с новыми направлениями. Одним из таковых является методология, предложенная Владимиром Фещенко в уже цитированной выше работе. Нежелание сводить
методологию семиотики к технике, нацеленной на достижение
23
Исаев И. А. Символизм правовой формы (историческая перспек-
тива) // Правоведение. 2002. 6. С. 10 (курсив. — Î. Ã.).
24
Кассирер Э. Философия символических форм. Том 1: Язык.
М., СПб., 2002. С. 19, 22. См. также блестящий анализ (со)отношения форм,
символов и значений (со ссылкой на Кассирера, Беньямина, Карла Эйнтштейна и проч.) у Жоржа Диди-Юбермана // Диди-Юберман Ж. То,
что мы видим, то, что смотрит на нас. СПб., 2001. С. 182—239.
запрограммированного результата, позволило ему усомниться в
адекватности ее структуралистского толкования. Обращаясь к вопросу о необходимости конструктивизма семиотики, Фещенко пытается установить ее связь с синергетикой и указывает «на одно
важное методологическое следствие сближения семиотического
(структурного) и синергетического (динамического) методов. Если
в структурализме считалось важным построить модель того или
иного явления, т. е. наложить на него извне какую-то терминологическую сетку, то сейчас — в синергетизме — на первый план
выходит самодостраивание явления. Самоорганизация в области
творческого семиозиса может быть представлена как восполнение недостающих звеньев в структуре, самодостраивание целостной формы. <…> Описываемое явление получило в современной
науке название аутопоэзиса (и как варианты — “автопоэзис”,
“аутопоэз”). <…> Ученым понадобилось подчеркнуть именно творческий, творительный характер описываемого явления в противовес обычным репродуктивным, “миметическим” представлени-
25
ÿì»
. Таким образом, аутопоэзис, зародившийся в биологии, есть
результат переосмысления семиотики в русле новых тенденций
социогуманитарного знания (критика рационализма франкфуртской школы, постструктурализм и т. д.).
Анализируя преимущество «аутотеории» относительно
«метаязыков», Фещенко выявляет основные свойства аутопоэтического восприятия объекта через его автономность, самоопределенность, согласованность
26
. Вместе с тем, следует обратить внимание на то, что предложенная терминология не позволяет утверждать научную необоснованность подхода или
усмотреть в данной деятельности антидогматизм и разрушении методологий. Цель, которой задается аутопоэзис, ничем не
отличается от задач семиотики в ее традиционном понимании,
о которых было сказано в самом начале — т. е. ее коммуникативный аспект. Таким образом, речь идет не о разрушении
метода, а о его преобразовании и отказе понимать методологию в качестве техники, запрограммированной на получение
конкретного результата. «Вопрос коммуникации, т. е. сообщаемости и интерпретируемости опыта, как раз и сводится к принципам метода. А основной принцип метода — непрерывная постановка всего под вопрос. Метод никогда не может быть един-
25
Фещенко В. Указ. соч. С. 102, 103, 104.
26
Более подробно см.: там же. С. 110—111.
74 75
ственным и исчерпывающим, но только множественным. Опыт
не может быть сообщен, если метод статичен и неизменен. <…>
Сообщение, стало быть, это само-общение и со-общение опытов. Иными словами, autopoetica»
27
.
Признавая за аутопоэзисом новые горизонты семиотики, можно сделать, как минимум, два вывода. Во-первых, спор метадискурсов (сциентизма, репродуктизма) и аутопоэтических подходов
(конструктивизма — радикального и умеренного) — есть спор, в
основе которого базируются различные типы отношения к языку.
Таким образом, частный вопрос об эффективности семиотики
права, пределах и возможностях ее вопрошания, становится вопросом более общего характера — что есть язык права и правовой
28
науки
. Во-вторых, творческая специфика аутопоэзиса акцентирует внимание в языке не на его понятийном измерении, категориях или концептах, а на его художественных, поэтических проявлениях. В том числе, если вернуться к терминологической сигнификации, и на его метафорическом уровне. Семиотический
поворот от догматизма в сторону [ауто]поэтики позволяет обратить внимание на фигуры языка, которые традиционно в рамках
научного (юридического) дискурса оставались без должного внимания. Таким образом, семиотика права является не новым (очередным) проектом теории права, а проблемным полем, вхождение в которое заставляет задаваться рядом вопросов. Чтобы както обозначить хотя бы примерные рамки данной работы, возьмемся
локализовать предполагаемый ряд вопрос в точке, получившей
наименование проблемы метафорического словоупотребления в
научном дискурсе.
Метафора в качестве проблематики юридического языка, —
тема, новая лишь на первый взгляд. Несмотря на практически
полное отсутствие исследований в данной области
29
, проблема
27
Òàì æå. Ñ. 116.
28
Следует отметить, что подобными вопросами задаются и вне
контекста проблематики семиотики права. В частности, применительно к необходимости юридизации языка см.: Касаткин С. Н. Юриспруденция и словоупотребление. Догма права и проект юридизации правовых понятий // Проблемы правосубъектности: современные интерпретации: матер. международ. научн-практ. конф. Самара, 2009. С. 27—33.
29
Нам встречалось лишь одно тематическое исследование. См.:
Метафора в юридической деятельности: сущность, функции и техника использования // http://www.ekb.intellects.ru/index.php?option=
com_content&task=view&id=3&Itemid=6
метафоры в юридической речи представляется очевидной хотя
бы в силу переполненности языка права метафорами. Однако
при этом самое большее, на что может рассчитывать читатель, это критика метафоры, как неуместного типа словоупотребления в рамках научной дискуссии
30
. Так, уже упоминавшиеся нами авторы коллективной монографии по социальной антропологии права под руководством И. Л. Честнова
(обращаясь, как это ни странно, именно к анализу семиотических методов в юриспруденции) формулируют во многом программное для российской юриспруденции отношение к метафоре в праве: «Разумеется [рассуждая о рассмотрении человеческой деятельности сквозь призму речевой. — Î. Ã.], öåëü
заключается не просто в порождении очередной (более или
менее) удачной метафоры»
31
. За этой короткой фразой можно
распознать некоторое безразличие к возможностям такой фигуры речи в научном языке. Нам представляется, что возможен
иной более аккуратный подход, о возможности которого говорит Ю. Е. Пермяков: «метафоры могут применяться в научной
речи и оттенять смысл научных утверждений. Но они, будучи
иллюстрацией, не могут нести в себе объяснительную, т.е. концептуальную нагрузку. С метафорой нужно вести себя иначе,
чем с научным понятием»
32
. Именно ответ на вопрос — если
иначе, то как? — необходим для проявления концептуальных
«пятен» в пространстве юридического языка. Каковы пределы
использования метафоры? Важно определить не только ãðà-
ницы уместности (в такой постановке вопроса — уместно/не
уместно — проявляется отношение к метафоре как паразиту
30
В статье «Метафора в юридической деятельности», интересной
уже по самой постановке проблемы, вывод, тем не менее, сделан в
русле традиции (метафора искажает язык науки) с той лишь разницей, что традиционное видение метафоры дается в векторе ее отрицания: «В завершении можно привести мнение уже упоминавшегося Р. А.
Уилсона: “Какие бы категории мы не использовали, организуя наш
опыт в слова или мысли, в них есть метафоры; а рассуждения о процессе создания метафор неизбежно приводят к созданию новых метафор и метафор о метафорах”. Давайте же будем их замечать и исполь-
зовать в юридической деятельности» (Там же) (курсив. — Î. Ã.).
31
Социальная антропология права современного общества : монография / под ред. И. Л. Честнова. СПб., 2006. С. 61.
32
Пермяков Ю.Е. Философские основания юриспруденции. Сама-
ра, 2006. С. 27 (курсив. — Î.Ã.).
76 77
языка, чему-то, что в науке следует свести к минимуму; но
язык, как известно, не содержит паразитов, их привносит в
него субъект речи; более того, в условиях подобного восприятия (уместно/не уместно) теряются из вида конструктивные
возможности метафоры, внимание заостряется не на том, что с
ее помощью можно и нужно делать, а на том, чего делать не
следует), но и горизонты возможностей. Вместе с тем, проблематизация юридического языка сквозь призму метафоры
неизбежно влечет и вопросы, связанные с категориальностью
научного языка. Что придает научному понятию статус понятия? Каким образом происходит легитимация тех или иных
типов дискурса? Что лежит в основе статусной дифференциации языка (сигнификация слова в качестве категории, метафоры, сленгового употребления и т. п.)? Наконец, какова степень
аналогии (влияния) статусного различия в социуме и подобного
различения разных типов дискурса?
2. Проблема методологии: метафора vs понятие
Одним из основополагающих условий дифференциации
способов словоупотребления является, ставшее уже аксиоматическим, различение двух типов дискурса — научного и художественного. В основе подобного разграничения обнаруживаются следующие утверждения. Научный дискурс, в отличие от
художественного, претендует на особое положение относительно
истины. То есть ему под силу обосновать себя путем верификации, чего не может себе позволить литература. В науке подобное разграничение получило обоснование в результате выделения двух типов семантик — интенсиональной и экстенсиональной. «Под интенсионалом вообще понимается совокупность
семантических признаков, а под экстенсионалом — совокупность предметов внешнего мира, которые — если говорить не
об их существовании, а об их определении — определяются
этой совокупностью признаков. (Иногда говорят, что интенсионал — это содержание, а экстенсионал — это объемное поня-
33
òèå.)»
. Таким образом, основание для различия научного и художественного языка обнаруживается в выборе типов отношений (в занимаемых позициях) относительно таких категорий
как реальность и истина. Язык науки определяется отношением
(верного, адекватного) подобия к объекту, а язык литературы
– отношением свободной аналогии, зачастую сознательно ис-
33
Степанов Ю. Указ. соч. С. 20.
каженной и почти всегда с трудом определенной34. «Литературный дискурс семиотически может быть определен как дискурс, в котором предложения-высказывания и вообще выражения интенсионально истинны, но не обязательно экстенсионально истинны (экстенсионально неопределенны) <…> Интенсионалы
занимают срединное положение между выражениями языка и
предметами внешнего мира»
35
.
Приведенные суждения указывают на специфику отношения язык-реальность. В соответствии с доминирующей позицией
в семиотике, согласно Ю. Степанову, язык — это некоторый
инструмент, посредством которого возможно обращение к тем
или иным объектам. В свою очередь, сознательный выбор в пользу
литературного высказывания (в отличие от научного) предполагает авторское безразличие к тому, насколько верно суждение по отношению к реальности. Однако данный вывод противоречит основным тенденциям современного социогуманитарного
знания, о чем применительно к юридической проблематике пишет С. Н. Касаткин: «Сегодняшняя российская юриспруденция во
многом подобна классической “правовой физике”, наблюдающей
за объектами (“вещами”), очевидность которых несомненна. Основные споры здесь касаются (правильности, достоверности и
пр.) того, ÷òî видится, а не êàê такое видение возможно. Между
тем, теория языка как базис и таких “наблюдений”, и самого
существования “наблюдаемых объектов” не является предметом
актуального осмысления, а используемый вариант указанной
теории не выдерживает критики с позиций современной социо-
34
Несмотря на кажущуюся очевидность подобного различения,
следует усомниться в нем с самого начала. Так, например, античная
модель искусства как миметического акта, акта уяснения и уподобления истинным формам и сущностям, мало чем отличается от понимания
научного дискурса в современном смысле слова. Ср.: «О поэтическом
искусстве как таковом и о видах его; о том, каковы возможности каждого; о том, как должны составляться сказания, чтобы поэтическое произведение было хорошим; кроме того, из скольких и каких оно бывает
частей; а равным образом и о других предметах, подлежащих такому
же исследованию, — поведем нашу речь, начав естественным образом с
самого первичного. Сочинение эпоса, трагедий, а также комедий и дифирамбов, равно как и большая часть авлетики с кифаристикой, — âñå
это в целом не что иное, как подражания (mimeseis)» ( Аристотель. Поэтика // Политика / Аристотель. М., 2006. С. 292 (курсив. — Î. Ã.)).
35
Степанов Ю. Указ. соч. С. 20.
78 79
гуманитаристики, игнорируя ее наработки. Признание последних не позволяет (без особых оговорок) рассматривать социальный мир (право) как систему вещей, имеющих собственную
объективную сущность, границы, свойства, а язык — как совокупность закрепленных за ними знаков-указателей с фиксированным значением. Социальное здесь — совместно создаваемое и воспроизводимое людьми поле смыслов, ценностей, норм,
конструируемых и манифестируемых посредством языка, его
“игр”, которые “встроены” в институты и практики сообщества и выступают “ключами” к их “обостренному восприятию”»
Мы не беремся утверждать внеязыковое отсутствие объектов,
скажем, физического анализа (хотя и здесь возможны свои радикальные сомнения). Это тема другого исследования. Однако
мы беремся утверждать, что в рамках современного социогуманитарного знания понятие экстенсионала, как совокупности
внешних, объектных свойств изучаемых феноменов, является,
как минимум, спорным
37
.
Специфика социогуманитарного знания заключается в том,
что в современном виде оно представляет собой нарративную
проблематику нарративной проблематики. То есть, несмотря
на все особенности, она сводится к одной основополагающей проблеме — как возможно высказывание о том или ином объекте
36
Касаткин С.Н. Юриспруденция и словоупотребление. Догма права
и проект юридизации правовых понятий. С. 27.
37
Ср.: «Рорти теперь спешно отвергает все попытки (которые были
сделаны вслед за Вико и Дильтеем) провести границу между естественными и гуманитарными науками. Ведь за всеми этими попытками
всегда стояло допущение, что или естественные науки (по мнению физикалистов), или гуманитарные науки (по мнению Вико) находятся ближе к реальности. Рорти доходит до утверждения, что если даже мы
переходим от наук в область этики и политики, то таким образом мы не
пересекаем никакой теоретически значимой границы» (Анкерсмит Р. А.
Возвышенный исторический опыт. М., 2007. С. 59).
38
Ср.: «Нарративная составляющая юридической науки — это характер ее повествования о том, что ей известно об изучаемом объекте.
Наука не только должна нечто увидеть и понять, но и рассказать о
понятом и увиденном. В открытых ею фактах и обстоятельствах повествовательная стратегия содержится в скрытом и подчас неотрефлексированном виде: заинтересованные содержательной стороной научных поисков, т. е. тем, ÷òî может сказать наука о правовой реальности, научные специалисты достаточно редко обращают внимание на
36
.
38
.
Другими словами, это интерпретации интерпретаций. Интерпретация как проблема понимания — поле науки, в котором
тесно переплетаются все поставленные нами вопросы. Как возможно (научное) [со]общение? Что делает смысл высказанного
истинным, функциональным, адекватным? Наконец, какие техники и приемы следует использовать для достижения истинного, функционального и адекватного высказывания?
Одним из крупнейших современных специалистов по герменевтике принято считать Ю. Хабермаса. В своей работе «Моральное сознание и коммуникативное действие» немецкий философ попытался систематизировать обилие интерпретационных споров. Первое, с чего начинает свои рассуждения Хабермас,
это с попытки развенчать все еще прочный миф о миметическом
отношении языка к реальности. Так, он указал на необходимость
различать два модуса языкового употребления: «мы либо ãîâî-
рим о том, что имеет или не имеет места, ëèáî говорим
что-нибудь кому-нибудь другому, так что последний понимает
то, что говорится. Только второй способ употребления языка
внутренне или понятийно связан с условиями коммуникации.
Говорить о том, как обстоят вещи, не означает необходимым
образом участвовать в коммуникации»
39
. Сфера социогуманитаристики – это в первую очередь сфера коммуникации, отчего
различение двух типов высказываний, предложенное Хабермасом, особенно значимо. Участие в коммуникации заставляет делать акцент не на истинности, правильности, адекватности высказывания, а на условиях его достижимости для Другого. В данном случае речь идет не об отказе от критерия истинности
40
даже не о его замещении иными критериями, а о расширении
è
проблематику повествования об открытых закономерностях в сфере
права, т.е. на то, в какую форму может быть облечено научное суждение» (Пермяков Ю. Е. Нарративная проблематика в структуре юридической науки // Проблемы правосубъектности: современные интерпретации : матер. международ. науч.-практ. конф. Самара, 2008. С. 27).
39
Хабермас Ю. Моральное сознание и коммуникативное действие.
ÑÏá., 2006. Ñ. 39.
40
Насколько ошибочным в свете сказанного будет утверждение,
что сама идея постижения истины есть прерогатива сугубо «внутреннего опыта» (Ж. Батай)? Не изменяет ли (воспользуемся помогающим
«двойным» смыслом слова «изменять» — как менять суть и предавать
человека) сама попытка воспроизведения истины Другому и для Другого ее основу, ее сущность, ее природу?
80 81
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]