Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Юриспруденция в поисках идентичности. Сборник статей, переводов, рефератов
.pdf
Пермяков Юрий Евгеньевич
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ КАК СТРОГАЯ НАУКА
1. Критерии и стандарты научности в юриспруденции.
Постановка вопроса
Появление новой науки обычно сопровождается заверениями в том, что она будет соответствовать взыскательному вкусу современников, которым посчастливилось жить в необычное время. Так было с философией, так было с юриспруденцией. Однако, несмотря на свою более чем вековую историю теория
права все еще не обрела очертаний строгой науки, для которой
точность суждений составляла бы фундаментальную ценность.
От юридических исследований обычно ожидают не изучения
фактической реальности, а уяснения оптимального способа действия в рамках того или иного правопорядка. Такое положение
дел представляется неслучайным, еще в 1885 г. С. А. Муромцев
предупреждал о том, что придание юридической догматике
статуса позитивной науки может повлечь за собой неоправданные ожидания общества с одной стороны и имитацию научной
работы юристом-догматиком — с другой
лишним лет к тому, чтобы разобраться с «научным» самозванством создателей правовых доктрин, призывает профессор
Бьярн Мелкевик из университета Лаваль (Квебек, Канада)
Для юридической догматики ХIХ века признаки и отличительные особенности науки были свойственны в очень малой
степени, она больше являла собой некое ремесло, введение в
1
. По истечении ста с
2
.
1
Ñì.: Муромцев С. А. Что такое догма права? М. : Типография
А. И. Мамонтова и Ко., 1885. С. 8—9.
2
«Итак, что же прячется за этим “вальсом понятий”, окрещенным именем философии права, и за этой ролью сторожа, которая ей
приписана и которая ее обосновывает, как не чувство приниженности,
которое снедает души юристов, сравнивающих себя с научными работниками? Другими словами, симптом желания, которое преследует
юристов и толкает их на то, чтобы также заниматься “наукой”. Нам
кажется, что, возлагая на себя благородную задачу удовлетворить это
стремление к научности, философия права всего лишь нелогично сводит проблему создания правовой доктрины к экзогенной логике, если
не к оправдывающему упрощению» (Мелкевик Б. Философия права в
потоке современности // Российский ежегодник теории права. 2008.
1. С. 530).

делопроизводство, или, выражаясь современным языком, —
одну из отраслей социальной технологии. Догматика права,
помогая юристам правильно понимать друг друга в процессе
их профессиональной деятельности, очерчивала круг юридических понятий с предзаданным (и потому — необсуждаемым)
содержанием. Это обстоятельство вызывало в то время справедливую критику. П. И. Новгородцев указывал в статье 1902 г.
на задачи юридической науки, которая «<…> должна проникнуться живым чутьем действительности, умением слышать
неумолкаемое биение жизни и отзываться на великие задачи
времени»
3
. Он полагал, что ей необходима «<…> гораздо более
широкая система научных понятий и средств, для того чтобы
выйти за черту мелкой техники»
4
.
Сомнение в том, что современное правоведение представляет собой науку, осталось. Одни полагают, что такая наука
невозможна в принципе
5
. Впервые об этом было заявлено еще в
1848 г. берлинским прокурором Кирхманом в его публичном
докладе «Негодность юриспруденции как науки». Он полагал,
что историческая изменчивость права исключает возможность
каких-либо утвердительных суждений о нем
6
. Другие допускают
юридическую науку как проект, который по ряду причин не
получил должного воплощения. Если перевести это сомнение в
плоскость позитивного вопроса, то он мог бы звучать так: при
каких условиях суждение о праве отвечает критерию научности? Коль скоро вопрос об изучении юридической техники и
предотвращении правотворческих и доктринальных ошибок составляет актуальную задачу современного правоведения
7
, áûëî
3
Новгородцев П.И. Нравственный идеализм в философии права //
Проблемы идеализма. М., 1902. С. 248.
4
Òàì æå. Ñ. 249.
5
Среди зарубежных авторов эта точка зрения преобладает по той
причине, что слово наука применяется в основном к «точным» наукам. В
отечественной литературе эта позиция представлена А.К. Романовым,
по мнению которого правоведение не является наукой, поскольку в большей мере соответствует признакам искусства. См.: Романов А. К. К вопросу о культурной функции правоведения // Вестник Московского университета. Серия 21. Управление (государство и общество). 2006. 3. С. 2.
6
Ñì.: Гамбаров Ю. С. Задачи современного правоведения. СПб.,
1907. Ñ. 3.
7
Ñì.: Морозова Л. А. Правотворческие ошибки и процессуальные
средства их устранения // Государство и право. 2010. 1. С. 5—11.
102 103

бы резонно предположить необходимость научных процедур, с
помощью которых эти ошибки могли бы предстать в качестве
эмпирически достоверного факта, а не умозрительной конструкции для выражения политических намерений или индивидуальных оценок. Оставляя в стороне метафизический в своей
основе вопрос об изначальном несовершенстве мира и необходимости совершенствования права, зададимся целью выяснить
возможность констатации несовершенства или ошибки научной
доктрины.
Многие сферы человеческой деятельности сегодня принято именовать наукой, потому что без специальных познаний
невозможно себе представить ни разведение костра, ни предпринимательскую деятельность, ни законотворчество. Выражения типа «наука побеждать», «наука рукопашного боя» и т. п.
размывают представление о науке как особой познавательной
деятельности, итогом которой выступает концептуальное знание. Оно существует лишь в форме теории, а само изучаемое
явление предстает в таком случае либо как природа, либо как
общество (культура), понимаемые как предмет человеческой
деятельности
8
. В любом случае объектом науки выступает некая эмпирическая данность, подлежащая фиксации и воспроизведению (моделированию) с целью преобразования внешней
среды человека. Созерцательность науке не свойственна. Несколько иначе обстоит дело с науками о мышлении и языке
(математика, логика, теория музыки…), которые не озадачены
описанием фактов внешней действительности, и к положениям
которых трудно применить критерии верифицируемости, обычные для естественных и ряда социальных наук. (Нельзя, к примеру, опираясь на эмпирические исследования, доказать, что
число три не делится на два без остатка). Однако и у них есть
интерес к реальности, поскольку сама необходимость мыслить
возникает из соприкосновения с такой ситуацией, в которой
возникла проблема. Как заметил Джон Дьюи, «в нормальном
состоянии люди не мыслят, если им не надо справляться с
проблемами, преодолевать какие-то трудности»
9
.
8
Во всяком случае, именно такая классификация наук, продолжая богословскую традицию деления всего сущего на тело и дух, была
принята в начале ХХ века, т.е. до появления аналитической философии и наук о языке и мышлении.
9
Дьюи Дж. Реконструкция в философии. Проблема человека. М.,
2003. Ñ. 93.

Поскольку все науки имеют свою специфику, есть оправданный интерес к тому, в каком объеме они обладают сходными признаками и насколько оправдано применение к отдельной
науке общих критериев.
Наука предстает как особый тип рациональности, метод
«рискованных» рассуждений, который сопровождает познание
объективной реальности. В науке важны открытия, решения,
описания, объяснения и прогнозы, способствующие теоретическому освоению какой-либо исследуемой области. Научному
дискурсу имманентно присуще критическая направленность,
однако именно уровень критики в современной юридической
науке вызывает опасение относительно того, что игра стоит
свеч и в интеллектуальных схватках действительно имеется
предмет для научного спора.
Наука не только должна нечто увидеть и понять, но и
рассказать о понятом и увиденном. В открытых ею фактах и
обстоятельствах повествовательная стратегия содержится в
скрытом и подчас неотрефлексированном виде: заинтересованные содержательной стороной научных поисков, т. е. тем, ÷òî
может сказать наука о правовой реальности, научные специалисты достаточно редко обращают внимание на проблематику
повествования об открытых закономерностях в сфере права,
т.е. на то, в какую форму может быть облечено научное суждение. В результате событие научной речи порой невозможно
отличить от события, которому эта речь посвящена. Так, классификационные разряды, например, полицейское государство,
абсолютные правоотношения, случайный преступник и т.п. могут отсутствовать «в действительности», эти научные понятия
выполняют служебную роль внутри принятых обобщений и научного описания реальной жизни — подобно тому, как знаку
препинания в письменной речи не всегда соответствует изменение интонации или задержка в произношении слова. Методология выяснения соотношения понятий и уяснения их содержания,
например, легитимности и легальности, не должна опираться
на методологию познания объективной (фактической) реальности, игнорирование этого обстоятельства приводит к эффекту
«реификации» научного понятия, когда ему в реальной действительности непременно подыскивается означаемое — материальный или идеальный объект.
Понятие приобретает статус научной категории и наполняется своим содержанием не само по себе, а в рамках опреде-
104 105

ленной научной концепции. Когда возникает подозрение в том,
что предмет не соответствует своему понятию о нем, происходит не только переосмысление его сущности и корректирование дефиниций, но и пересмотр исходных посылок. В науке это
именуется прогрессом, перестройкой, революцией: одна объясняющая теория сменяет другую, с которой общество успело
сродниться
10
. Чему-то отказывают в праве именовать себя так,
как это было принято ранее. Развивающаяся наука стремится к
интегративному знанию о правовой реальности в той же степени, в которой удаляется от представлений, не имеющих с
наукой ничего общего. С помощью критериев научности ученые
критикуют устаревшую методологию, очерчивают пространство лженауки и псевдонауки
11
.
Внимание к теме критериев научности юридической теории обусловлена несколькими обстоятельствами, на сегодняшний день наиболее очевидны следующие из них:
— Потребность в идентификации юридической науки и
уяснении ее специфики. Вопрос о том, что происходит с отечественной юридической наукой, волнует правоведов не первое
десятилетие, однако далеко не всегда его обсуждение опирается на ясное представление о том, в силу каких оснований за их
познавательными интересами признается этот статус. Является
ли юридическая наука «нормальной» среди других наук? Насколько ее своеобразие объясняет неприменимость к ней критериев естественных и иных социальных наук? В чем специфика понимания юридической науки как юриспруденции, т. е.
как сферы права, основанного на рациональных (доктринальных) началах?
— Смешение философии, науки, морали и идеологии при
обсуждении юридической проблематики. Чтобы в научном диалоге его участники могли бы понять друг друга, необходим
общий язык и приемлемая система аргументации. Взаимопонимание не достижимо, если задачи фундаментальных исследо-
10
«Усвоение новой теории требует перестройки прежней и переоценки прежних фактов, внутреннего революционного процесса, который редко оказывается под силу одному ученому и никогда не совершается в один день» (Êóí Ò. Структура научных революций. М.,
2009. Ñ. 27).
11
Ñì.: Поппер К. Логика и рост научного знания. М., 1983. С. 240—241;
Холтон Дж. Что такое «антинаука» // Вопросы философии. 1992. . 2.
С. 26—58.

ваний не отличают от прикладных задач в области юриспруденции, моральная аргументация подменяет научную, философско-мировоззренческий спор решается с помощью научных
аргументов и т. д.
— Отсутствие концептуальных оснований для анализа
событий и процессов, происходящих внутри самой юридической науки. Является ли юридическая наука универсальной или
же она имеет национальные особенности, затрудняющие диалог и обмен идеями с зарубежными правоведами? Есть ли у
нее история или хотя бы периодизация? Что понимать под
развитием и преемственностью юридической науки и, соответственно, какие условия необходимо создать, чтобы преодолеть
ее кризисное состояние?
— Дезинтеграция современной теории права. Юридическая наука, как и любая другая, в действительности представляет собой не одну монолитную концепцию, а множество различных школ, которые ведут между собой полемику. Однако,
несмотря на боевой тон многих публикаций, складывается впечатление, что настоящей борьбы, в которой происходило бы
взаимное обогащение стратегиями научного поиска, нет, поскольку у авторов отсутствуют точки соприкосновения в рассуждении о праве. Возможен ли внутри юриспруденции методологический плюрализм, или этот принцип оправдан только
как способ осуществления государственной политики в области
науки и образования? Какими должны быть отношения между
научными концепциями? Существуют ли какие-нибудь закономерности в становлении и развитии юридической мысли?
Для обоснования различающихся исследовательских стратегий в рамках одной науки и уяснения приемлемости тех или иных
теоретических конструкций и логики теоретизирования внутри
парадигмы (стиля научного познания) в современном науковедении используется все чаще понятие стандарта научности
12
.
Наука всегда расположена в культурном контексте, поэтому характер научной дискуссии, в частности, средства описания и обоснования ее положений, помимо универсальных
понятий, включают в себя и такие элементы, которые привнесены атмосферой общественной жизни. Стандартом научности,
12
Ñì.: Пикорская С. В. Стили научного познания и их стандарты.
Автореферат на соискание степени доктора философских наук. Красноярск, 2007.
106 107

иначе говоря, называют познавательные ценности и установки, образующие совокупность наиболее общих принципов, ориентируясь на которые наука не только приобретает способность к глубокому теоретическому пониманию и описанию
объективной реальности, но и приобретает свою социальную
значимость, соответствуя общественным ожиданиям. Субъект
научного познания обезличен, но он не лишен своего социального содержания. Он мотивирован исторической ответственностью и наделен своей судьбой.
Представления о должном, которые побуждают науку присягать на верность истине, могут быть весьма различными в
разные исторические эпохи. Такие события как Нюрнбергский
процесс, ХХ съезд КПСС и террористический акт в Нью-Йорке 11 сентября 2001 г. способны посредством ценностной мотивации ученого изменить познавательную ситуацию, что неизбежно сказывается на его выборе модальных отношений в структуре научной теории. Риск научной ошибки и цена научной
метафоры имеют различный вес, если применять к научной
теории разные стандарты научности. Соответственно, задачи
научной критики, включая квалификацию некоторых утверждений в качестве ошибочных, в этом случае будут существенно
отличаться (истинно-неистинно, правильно-неправильно, реакционно-прогрессивно и т. д.).
Опираясь на те или иные стандарты, в которых идеал научности получает более детальную формализацию, профессиональное сообщество может сравнивать научные результаты и делать
выводы о предпочтительности того или иного типа научного объяснения, выбирать тот или иной способ научной критики
13
. С помощью представлений о стандарте научности концепция занимает
свое место внутри науки, заменяя один тип объяснения другим.
Так происходит рост научного знания — не вследствие сумма-
13
Весьма точные вопросы содержатся в работе Ирины Борщ: «<…>
Когда мы открываем православный учебник по церковному праву и
находим на его первых страницах определение права, описание того
или иного понятия права — что стоит за этим понятием? Откуда оно?
Если это определение заимствовано у светской юриспруденции – то
насколько правомерно такое заимствование, и насколько освоено церковной мыслью такое заимствование? Почему заимствуется именно
этот подход, именно эта теория, почему ей отдано предпочтение перед другими?» (Áîðù È. Русская наука церковного права в первой половине ХХ века: поиск методологии. М., 2008. С. 38—39).

тивного накопления информации, а вследствие смены одной
парадигмы другой
14
. Стандарт в теоретической юриспруденции
характеризует собой процесс идеализации эмпирического объекта, концептуализации правовой действительности в направлении обобщения и толкования результатов эмпирических наблюдений. Критерии научности, иначе говоря, производны от
того, какие социальные функции свойственны теоретическому
познанию и объяснению. С одной стороны, они определяются
спецификой самой науки (ее целями, методологией и парадигмой, т. е. системой основных понятий и представлений), с другой — актуальной исторической ситуацией («вызовом времени») и самоопределением субъекта познания.
Как явление культуры, наука предполагает ценностное
обоснование познавательной деятельности: служение истине,
защита культуры, освобождение человека от предрассудков,
содействие в решении экологических, социальных и технических проблем, актуальных для своего времени. Наука обязана
быть современной, но если это требование более или менее
понятно, когда речь идет о технических науках, то совершенно
неясно, что иметь в виду, если обратить его к наукам социальным, имеющим различную степень востребованности в той
или иной конкретно-исторической среде. Наука о праве выполняет социальные функции, и потому ее критерии научности
обусловлены тем, имеются ли в самом обществе основания для
такой постановки вопроса. Иначе говоря, существует ли правосудие, в котором предлагаемый наукой алгоритм мог бы играть роль обоснования судебного решения? Реальна ли демократия, чтобы парламентские слушания свидетельствовали о
необходимости научных критериев выбора законопроекта? Наблюдается ли социальная динамика, чтобы рост научного знания мог бы завершаться реформами?
Современная наука отличается от прошлой тем, что имеет в себе незавершенность приобретенного знания. Она открыта
действительности, в которой находится место таким фактам,
которые трудно или невозможно объяснить, опираясь на имеющиеся концепции и усвоенный опыт. Для современной науки
имманентно свойственна недосказанность; это звучит парадоксально, поскольку научное знание стремится к самоорганизации, оформлению в исчерпывающим образом объясняющую
14
См. подробнее: Êóí Ò. Óêàç. ñî÷.
108 109

модель — концепцию. Завершенные и совершенные научные
концепции перестают видеть отклонения в ожидаемых событиях и предпочитают отказывать фактам, которые не поддаются соответствующему описанию и объяснению, в свойстве
реальности. В любой отрасли теоретического познания со временем накапливаются довольно много оговорок, объясняющих
несоответствие теоретических постулатов практическому опыту (например, «дурное государство» Гегеля, «азиатский способ
производства» Маркса). Поэтому для развивающейся науки способность видеть собственную несостоятельность выступает залогом ее ответственного подхода к исполнению своих задач. Современная теория права должна быть заинтересована в поиске
таких фактов, к объяснению которых она методологически не
готова. Без этого зазора между установлением факта и его объяснением становление концепции избыточно. Научная мысль не
состоится, если она не восполняет пробел в теоретической реконструкции изучаемого объекта. Факт конституирует научную
теорию, лишает ее возможности произвольного разговора о чем
бы то ни было. Научные суждения рискуют оказаться бессодержательными, если теряют связь с исторической реальностью.
Чтобы понять мысль, высказанную ученым, нужно уметь
отличать ее от мнения, которое уместно в разговоре, но не в
научной полемике, где ему нечего противопоставить кроме
другой точки зрения. «Борьба мнений» — не лучший вариант
научной жизни, если учесть, что именно точность, обоснованность и верифицируемость составляют ценность приобретаемого научного знания. Мнение, оставаясь лишь частным высказыванием, расставляет некоторые моральные и смысловые акценты в дискуссии, служит средством ее организации, но оно
не способно выполнить роль опорной точки в построении теории. Нравственная позиция не прибавляет аргументов в научном споре, превращая его в демагогическое противоборство
апологетов
15
.
Если наука приобретает черты философского учения, т. е.
системы взглядов на тот или иной предмет, следует признать,
что она также перестает соответствовать общему стандарту
15
Такая участь постигла многие актуальные проблемы права. Моральная риторика преобладает в обсуждении вопросов смертной казни, борьбы с коррупцией, заимствования зарубежного опыта парламентаризма и т. д.

научности. Так, учение Платона о государстве не является научной концепцией в строгом смысле слова, оно представляет
из себя совокупность взаимосвязанных положений, опирающихся
на мировоззренческие позиции философа, которые не могут
быть проверены эмпирически (т. е. на соответствие факту) и
концептуально (т.е. на предмет соответствия какому-либо образцу, абстрактно-логически). Не отвечает стандарту научности и такая организация текста, которая содержит в себе черты воззвания или сочинения
16
.
В научном диалоге имеют вес лишь такие суждения, которые опираются на методологические основания — систему категорий (понятийный аппарат), тип мышления и его законы, — и
не порывают с традицией, как бы это ни звучало ретроградно.
Теоретическому положению будет отказано в научной новизне, если ученый не придаст ему форму опровержения какихлибо высказанных или молчаливо предполагаемых научных
положений. Исследователю необходимо найти предшественников, единомышленников и оппонентов, т.е. вписаться в живой
контекст научной жизни, примкнуть к научной традиции и заявить о своей научной позиции, что достижимо лишь посредством языка науки, который никогда не бывает всецело универсальным, но всегда — неполным, недостроенным, полисемантичным. По этой причине история науки — это не только
хронология открытий, накопление знаний, но и смена систем
описания изучаемой реальности. Можно сказать, что поворотное научное событие всегда ощущается посредством языка науки, поскольку переход из одного смыслового поля в другое
возможен со сменой стиля научного мышления. Принципиальные, порою демонстративные отказы от идей своих предшественников, которые случаются в переломные моменты истории, объясняют неизбежные разрывы в преемственности научных идей и наличие в ней невостребованных теорий. Но тупики
также естественны для любой развивающейся науки, как и
достижения.
Недостаточная отрефлексированность научного инструментария склоняет нас к ложной установке, в частности, будто
результат научной продукции целиком определяется объек-
16
Подробнее об этом см.: Степанов Ю. С. Альтернативный мир,
Дискурс, Факт и принцип Причинности // Язык и наука конца ХХ
века. М., 1995. С. 40—41.
110 111
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]
