тических сессий. Весь анализ может стать чемто таким, что нужно перенести, потому что это меньшее зло по сравнению с действительной уступкой и борьбой с невротическим страданием.

Какоето время моей пациенткой была женщина 35 лет, коммунистка. Она работала упорно, но с горечью и под влиянием окрашенного смирением и подозрительностью рабочего альянса. На поверхности лежало то, что мне нельзя было доверять, потому что я не был коммунистом, а принадлежал к среднему классу. Тем не менее я давал ей наилучшую возможность избавиться от более непереносимого фобическикомпульсивного невроза. На более глубоком уровне она наслаждалась тем мазохистским страданием, через которое, как она фантазировала, я ее провожу. Ниже лежал еще более сильный страх влюбиться в меня, то есть отдаться мне на милость, что действительно сделало бы ее уязвимой. И на дне всего этого был страх своего примитивного гнева и деструктивности, которые, она чувствовала, уничтожат нас обоих, если она полюбит и будет отвергнута. Этот, в сущности, негативный смиренный перенос был тем не менее относи тельно продуктивным в течение долгого времени, хотя и гораздо менее продуктивным, чем был бы обычный рабочий альянс. Потребовалось два с половиной года, чтобы проработать ее мазохистский перенос, однако эта работа ускорила весь дальнейший анализ. Затем возникли осложнения. Пациентка снова стала чрезвычайно сильно сопротивляться и вернулось ее старое отношение недоверия. Оказалось, это было вызвано тем фактом, что она и ее коммунисти ческая группа обдумывали какуюто форму саботажа, а поскольку наша страна тогда участвовала во Второй мировой войне, она не могла рассказать мне об этом. Она хотела знать, что бы я сделал, если бы она рассказала мне детали. Я сказал ей просто, что чувствую, что не могу анализировать ее в таких условиях, поскольку я буду разрываться между долгом по отношению к ней как к своей пациентке и лояльностью по отношению к своей стране. Она, казалось, была удовлетворена моим ответом, поскольку сказала, что это кажется

появиться материнский перенос. Однако личность аналитика также влияет на природу фигуры, окрашивающей перенос. Это особенно верно в отношении реакций переноса в начале анализа (Freud А., 1954a, p. 618). Большинство моих пациентов, как я обнаружил, реагируют на меня как на фигуру отца в своих ранних реакциях переноса и в первой фазе невроза переноса. Позже мой пол и личность становятся менее определяющими. Однако личные качества аналитика действительно играют важную роль для пациентов, которые испытывают затруднения в том, чтобы позволить себе полностью регресси ровать в ситуации переноса. Они, как правило, находят дополнительные объекты переноса вне анализа для того, чтобы вновь разыграть некоторые переживания вытесненного далекого прошлого. В конечном счете при успешном анализе аналитик должен стать обеими родительскими фигурами, и отцом, и матерью.

Например, когда пациент реагирует на каждую фразу аналитика так, будто это его пища, а на молчание — как на то, что его бросили, он жадно впитывает каждое слово, ненасытен, боится отделения, то очевидно, что это — реагирование на оральном, интроективном уровне. Будет ли ощущаться этот оральный материнский перенос как главным образом позитивный или как негативный, определяется чувствами любви или ненависти пациента, доверия или недоверия.