Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Теория общественных идеалов русской социальной философии. Монография
.pdf
Русская религиозно-философская мысль XX века 161
идея» автор показывает, как он смотрит на Россию и каким методом
воспользуется при анализе. Этому взгляду не откажешь в знании
предмета и заинтересованном отношении к нему, но выводы из анализа данного предмета исследования будут отличаться от тех, что
делали большинство русских философов. Размышления о России
у Н. Бердяева и в этой работе не вели к попытке сформулировать
общественный идеал. Его приходится скорее выводить из его немногочисленных попыток высказаться о возможных положительных
направлениях развития России. Россия для Бердяева, на наш взгляд,
не являлась самоценностью, тем, что можно жестко критиковать, но
все-таки принимать как собственное «Я». Он всегда оставался тем,
кто желал бы быть независимым, сторонним ее судьей. Эта его позиция в сочетании с элементами субъективизма приводит его к тому,
что он может не раз менять свою точку зрения на одну и ту же проблему. То обстоятельство, что исторические факты не подтверждали его логики, не смущало Бердяева. Каждый из исторических периодов, как и каждый факт или личность, становятся для него лишь
мотивом, поводом к творческому поиску, к обнародованию новой
идеи. Следует также отметить, что антиномичность сознания русского человека, о которой он всегда писал, присуща в значительной
мере ему самому.
Бердяевская способность выстроить систему аргументов в сочетании с несомненным литературным даром подкупают читателя.
Но тому же читателю не всегда дано знать философию Бердяева
в целом и на каждом этапе его творческой эволюции, а значит, он
может быть понят однобоко либо неверно. Будет неверным, в частности, считать, что отказ от прежней позиции у Бердяева является
беспринципностью. Философия его не является идеологией, она
шире политики и идеологии. «Моя мысль ориентирована антропоцентрично, а не космоцентрично», — отмечает он. «Я более всего —
историософ и моралист, может быть теософ в смысле христианской
теософии Ф. Баадера, Чешковского или Вл. Соловьёва»56, — уточняет Н. А. Бердяев.
После этих предварительных рассуждений относительно философии Бердяева, развивающих сказанное в начале, можно перейти
162 Глава 3
к анализу одной из его последних и наиболее значимых работ —
«Русской идеи» (1946). В этой книге философ существенно корректирует свой взгляд на русскую философию, да и на саму Россию.
Неизменным остается лишь метод постижения предмета.
Свои размышления о России и ее идее Бердяев начинает с одного весьма важного замечания. Оно сводится к тому, что в определении национального типа, народной индивидуальности есть очень
большая трудность. Он склонен считать, что этому явлению нельзя
дать строго научного определения. Тайна «народной индивидуальности» узнается лишь любовью, в которой есть что-то непостижимое
до конца, до последней глубины. Этим Н. Бердяев приближается
к Н. В. Гоголю, писавшему о любви к России как первейшему условию ее постижения и преобразования
57
.
Пытаясь определить русскую идею, Н. Бердяев возвращается
к своему прежнему тезису, сводящемуся к тому, что русское национальное сознание антиномично. Однако теперь этим же свойством
он наделяет и еврейский, и немецкий народы.
Наиболее сильное негативное влияние на русское национальное
самосознание, на его взгляд, оказали два исторических факта: татарское иго, отбросившее русский народ назад, и византийское влияние,
которое подавило русскую мысль и сделало ее традиционно консервативной. В оценке роли византийского фактора он остается верен
себе и тому, о чем писал еще П. Чаадаев.
«Взрывной динамизм» в развитии русской культуры и русского
сознания проявился, считает он, лишь от соприкосновения с Западом
и после реформ Петра I. Главным противоречием социокультурного
развития России явилось то, что реформы Петра Великого были подготовлены предшествующими процессами и вместе с тем оказались
«революцией сверху». Как славянофильская теория общественного
развития, так и западническая не могут считаться достаточными, отмечает Бердяев. Без реформ Петра русское государство не могло бы
защитить себя и развиться, однако уже в допетровской России имелись
как материальные, так и духовные факторы «взрывного динамизма».
Через констатацию значимости обоих факторов общественного развития Бердяев примиряет то, что ранее не мог примирить.
Русская религиозно-философская мысль XX века 163
Дело Петра раскололо русское общественное сознание, появилась
пропасть между высшими слоями русского общества, исповедующими новую культуру, и народными массами, в которых сохранились
старые религиозные верования и упования. Это состояние общества
не было изжито и сохранило свои черты в XIX и в XX веках. Но
вместе с тем, особо отмечает Бердяев, без явления Петра не было бы
Пушкина и великой русской художественной литературы. Пушкин,
по его мнению, открывает эпоху русского духовного ренессанса.
Русская философия как самостоятельное и цельное явление духовной жизни рождена теми же факторами и в тот же исторический
период. Бердяев при этом в равной степени высоко оценивает вклад
и П. Чаадаева, и его оппонентов — славянофилов, считая, что все
они своим творчеством явили первую попытку философского осознания русской идеи, русского общественного идеала.
И славянофилы, и западники любили Россию, но по-разному,
одни — славянофилы — как мать, другие — западники — как дитя,
приводит Бердяев точное определение А. И. Герцена. При этом оба
направления философской мысли России впадали в заблуждение.
Ошибкой славянофилов являлось то, что они «смешивали свой
идеал России, свою идеальную утопию совершенного строя с историческим прошлым России»58. Западники делали другого рода ошибку: «Они смешивали свой идеал лучшего для России строя жизни
с современной им Западной Европой, которая отнюдь не походила
на идеальное состояние»
59
.
Вся аргументация Бердяева в этой книге сводится к тому, что
в позиции западников и славянофилов содержится множество идей,
примиряющих эти направления мысли. «Неактуализированность
сил русского народа», «девственность почвы», по Чаадаеву, является преимуществом. Россия может избежать многих ошибок Запада
и занять высшее положение в духовной жизни Европы. Наиболее
значимыми для Бердяева являются слова Чаадаева относительно
социального развития России. Он приводит их полностью: «У меня
есть глубокое убеждение, что мы призваны решить большую часть
проблем социального порядка, завершить большую часть идей, возникших в старых обществах, ответить на важнейшие вопросы, какие
164 Глава 3
занимают человечество»60. Подобной же точки зрения придерживались и ранние славянофилы. Оба направления русской философской
мысли, считает Бердяев, исповедовали мессианскую идею.
Попытка Бердяева сгладить противоречия и различия, прийти
к синтезу через указание на мессианизм и идеализм обоих направлений мысли может иметь лишь частичный успех. Бердяев пытается обойти самый больной вопрос — вопрос, касающийся христианского вероучения. Главным образом через него и пошел процесс
размежевания в русском общественном сознании. Н. Бердяев отмечает, что для русской философии был возможен двоякий исход:
«у славянофилов в религию, в веру, у западников в революцию, в социализм»61. Для автора «Русской идеи» стал возможным исход в обоих направлениях. Бердяевская философия сочетала в себе признаки
обоих направлений мысли, оставаясь при этом абсолютно самобытной. Синкретичность мышления — основная черта его философии.
Оценка творчества Н. Я. Данилевского Бердяевым не однозначна. С одной стороны, он, как и Вл. Соловьёв, считает его взгляд на
русскую историю, русский идеал чем-то выходящим за рамки общепринятого. По его мнению, «идеи Данилевского были срывом в сознании русской идеи — и в эту идею не могут войти»
62
. С другой же
стороны, по мысли Бердяева, Данилевский продолжает традиции
русской философской мысли, исповедуя веру в русский народ и славянство вообще, способное быстрее и лучше Западной Европы решить социальный вопрос.
По мнению Бердяева, К. Леонтьева следует считать «ренессансным человеком». Эта характеристика выводится из неординарности,
революционности его суждений об идеологии и культуре, политике,
этике и эстетике. Этический максимализм Леонтьева, отрицающий
добродетели современной цивилизации, Бердяев склонен расценивать как аморализм. По мнению Н. Бердяева, «он верит в будущее
своего собственного идеала»
63
. Для торжества красоты, силы, творческой избыточности необходим контраст тьмы и света. По его мнению, К. Леонтьев — предтеча Ницше, Гобино, Шпенглера.
Оценки, которые дает Бердяев в данной книге леонтьевским
идеям, будут все-таки отличаться от тех, что он давал им в работе
Русская религиозно-философская мысль XX века 165
«К. Леонтьев — философ реакционной романтики» (1905). В своей
ранней работе он доходил до обвинений Леонтьева в сатанизме.
Приведем одно из характерных высказываний: «Леонтьев не любил
Бога и кощунственно отрицал его благость. Бог был для него темным
началом, и он со страхом, со скрежетом зубовным поклонялся ему
как творцу зла в мире, благодарил его лишь за то, что может во имя
его призывать к насилию, к истязанию всего живого»
64
. Подобного
рода высказывания свидетельствуют, с одной стороны, об остроте
споров того времени, с другой — о прямолинейности и публицистическом задоре раннего Бердяева.
Сохраняя в основном отрицательное отношение к идеям К. Леонтьева, Бердяев признает за ним способность на гениальное историческое предвидение. Леонтьев, по его мнению, не только предсказал пришествие антихриста, но и показал механизм, ведущий
к гибели, предвидел основные черты будущего краха России. «Он
предвидел, что революция будет сделана не на розовой воде, что
в ней не будет свободы, свобода будет совсем отменена, и что для
революции потребуются вековые инстинкты повиновения. Революция будет социалистической, а не либеральной и не демократиче-
65
ской»
.
В своей книге Н. Бердяев обращается к одному из центральных
вопросов его творчества — к рассмотрению религиозного фактора
в общественном сознании. Русский народ — народ конца, апокалиптическое видение мира свойственно русскому религиозному сознанию, полагает он. Если в Западной Европе цивилизация вытеснила
эсхатологическое начало в христианстве, то в России оно никогда
не исчезло, а принимало лишь иные формы. «Устремленность к грядущему свету, мессианское ожидание противоречит педагогическому, социально-устремленному характеру католичества, вызывает
опасение, что ослабляется возможность водительства душами»66.
Буржуазное общество боится эсхатологического сознания, считая,
что оно расшатает основы общества.
Эсхатологическое сознание русского человека, считает Бердяев,
всегда принимало мессианский характер. Проявилось это сознание
не только в религиозной области, но и в других формах общественной
166 Глава 3
идеологии и культуры. Идеология Москва — Третий Рим либо русский коммунизм являются разновидностями русского мессианизма.
Только в коммунизме, в противоположность первому варианту идеологии, мессианская идея приняла безрелигиозную и антирелигиозную форму.
Эсхатологическое сознание не ценит действительного, оно обращено к миру иному, грядущему. Поэтому, считает Бердяев, у русских отсутствуют буржуазные добродетели, столь ценимые Западной
Европой. «Слова „буржуа“, „буржуазный“ в России носили порицательный характер, в то время как на Западе эти слова означали почтенное общественное положение»
67
.
Бердяев еще раз, как и в «Судьбе России», обращается к странничеству как к характерно русскому явлению, в такой степени не
знакомому Западу. Эсхатологическая устремленность на поиски
правды и Царства Божьего характерна русскому человеку, считает
он. «Странник не имеет на земле своего пребывающего града, он
устремлен к Граду Грядущему»68. Странничество, замечает Бердяев,
явление не столько физическое, сколько духовное. Странниками
были наиболее социально активные и творческие люди в русском
обществе. К ним относит он Гоголя, Достоевского, Л. Толстого,
Вл. Соловьёва, да и всю русскую революционную интеллигенцию.
У революционной интеллигенции, пишет он, сознательные идеи
затрагивали лишь поверхность человека. В глубине же личности
проявляла себя все та же эсхатологическая направленность, обращенность к концу. «Речь шла о каком-то конечном совершенном
состоянии, которое должно прийти на смену злому, несправедливому, рабьему миру»69.
В ходе рассмотрения вопроса Бердяев делает одно важное для
нас замечание. Касается оно отношения Ф. М. Достоевского к революционерам. Оно, по его мнению, двойственно у писателя. С одной
стороны, он пишет против них почти пасквили, а с другой — говорит,
что «бунтующие против христианства тоже суть Христова лика»70.
На наш взгляд, это в определенной мере и бердяевская позиция.
Религиозный философ отмечает, что именно к концу XIX века
усилились апокалиптические настроения, связанные с наступлени-
Русская религиозно-философская мысль XX века 167
ем конца мира и явления антихриста. Главными выразителями этих
настроений явились философы К. Леонтьев и Вл. Соловьёв.
По мнению Н. Бердяева, несмотря на консерватизм и реакционность воззрений, Леонтьев признавал безнадежность старых реакционных принципов и допускал мысль о неизбежности революции.
Он предвидел не только русскую, но и мировую революцию, пишет
Бердяев.
У Вл. Соловьёва апокалиптические настроения возникли к концу жизни и были выражены в его «Повести об антихристе». В этой
повести философ прежде всего сводит счеты со своим собственным
прошлым, со своими теократическими и гуманистическими иллюзиями, подчеркивает Бердяев.
Николай Бердяев считает, что русская философская мысль значительно обогатилась творчеством Н. Фёдорова. Наиболее интересным в его учении Бердяев считает соединение естественнонаучного
взгляда на мир с религиозным. Такое соединение, по его убеждению,
породило совершенно оригинальное учение. Учение Н. Фёдорова
привлекает Бердяева тем, что оно дает возможность путем науки
избежать апокалипсиса. «Проект» воскрешения мертвых дает иное
толкование апокалипсиса. «Если христианское человечество соединится для общего братского дела победы над смертью и всеобщего
воскресения, то оно может избежать фатального конца мира, явления
антихриста, страшного суда и ада и… может непосредственно перейти в вечную жизнь»
71
. Тем самым Бердяев вслед за Н. Фёдоровым
уповает на все тот же прогресс как единственную спасительную силу.
Но Бердяев не был бы Бердяевым, если бы не заметил, что «предложенные им материалистические методы воскрешения не могут
быть удержаны»72.
«Русская идея» повторно рассматривает возникавший еще
в «Судьбе России» вопрос. Бердяев хочет понять, как не империалистический народ, не любящий государство, смог создать огромное
и сильное государство. Объяснить этот факт он может лишь констатацией уже известного своего тезиса о том, что русское сознание
антиномично и дуалистично. Но в таком вопросе, как размеры государства и роль этих размеров в формировании определенного типа
168 Глава 3
национальной культуры, национальной психологии, его выводы
будут серьезно разниться с выводами, сделанными в работе 1918 года.
«Великая русская духовная культура может быть свойственна только огромной стране, огромному народу. Великая русская литература могла возникнуть лишь у многочисленного народа, живущего на
огромной земле»
73
.
Весьма своеобразно представляется Н. Бердяеву политический
идеал России. «Огромность России могла бы быть иной, не быть
империей с ее злыми сторонами, она могла бы быть народным царством»74. Что это за новая форма государственно-политического
строя, он далее не поясняет, но само название «народное царство»
говорит уже о многом.
В заключительной главе своей книги Бердяев рассматривает
проблемы культурного ренессанса в России. В книге «Судьба России» он в этом явлении русской культуры категорически отказывал.
Теперь культурный ренессанс Бердяев признает и о нем много и убедительно пишет. Он считает, что русский ренессанс носил однобокий
характер, он коснулся главным образом области эстетической культуры. Неверно было бы считать, замечает он, что у нас был и религиозный ренессанс. «Для религиозного ренессанса не хватало сильной и сосредоточенной воли, была слишком большая культурная
утонченность, были элементы упадочности в настроениях культурного слоя, и этот высший культурный слой был слишком замкнут
в себе»
75
. Из этого следует, что движущей силой религиозного ренессанса должна была явиться не церковь, а «культурный слой».
Несостоятельность культурного слоя и определила отрицательный
результат. Бердяев религиозную проблематику пытается решать
с помощью того же слоя и философии, как это делал Вл. Соловьёв.
Не снимает ответственности за неудачу с религиозным ренессансом (реформацией) и с православной церкви. Православие, по
его мнению, не выполнило своей миссии преображения жизни, поддерживая строй, основанный на неправде и гнете. У той части русского духовенства, на которую он возлагал надежды, — белого либерального духовенства — «не было глубоких религиозных идей»,
считал он.
Русская религиозно-философская мысль XX века 169
Основные черты культурного ренессанса, к которому он причислял и себя, заключаются в том, что «исчезла необыкновенная
правдивость и простота русской литературы», «появились люди
двоящихся мыслей»76. К таковым людям он причисляет прежде
всего Мережковского, в кружке которого Бердяев и формировал
взгляды на религиозный ренессанс. Правдолюбие утрачено, по его
мнению, не только Мережковским, Вячеславом Ивановым, но и почти всеми.
Произошел, отмечает он, и еще один замечательный факт, изменивший мировоззрение левой интеллигенции, — Вл. Соловьёв
победил Чернышевского. В результате революционная интеллигенция восприняла представителей ренессанса как изменников
революционному делу. Но, как утверждает Бердяев, это не так,
поскольку многие представители ренессанса были участниками освободительного движения или глубоко симпатизировали ему. Задачей
представителей нового течения являлось «освобождение духовной
культуры от гнета социального утилитаризма». Недостатком и даже
бедой, по мнению Бердяева, являлось то, что «люди ренессанса,
в пылу борьбы, из естественной реакции против устаревшего мировоззрения, часто недостаточно оценивали ту социальную правду,
которая была в левой интеллигенции и которая осталась в силе»77.
Н. Бердяев совершенно напрасно считал, что дело, которому служил
ренессанс, оказалось вне борьбы за «социальную правду». Представители ренессанса, так же как и революционная интеллигенция,
боролись с имперским государством, не прияли православную церковь, требовали пересмотра господствующей идеологии и тем самым
шли в одном политическом русле с радикалами.
Представители русского ренессанса не смогли предложить обществу и государству нового общественного идеала. Хотя именно в рамках этого течения общественной мысли сделано было больше всего
для его осмысления. Люди ренессанса оказались действительно «замкнутыми в себе», слишком тонким культурным слоем. Из этого слоя
вышли впоследствии и творцы новой социалистической культуры,
и те, кто до конца дней своих боролся с коммунистической идеологией и практикой. Сам Бердяев на протяжении всей жизни раздваивал-
170 Глава 3
ся между этими идейными течениями. Несмотря на то, что им были
написаны такие работы, как «Истоки и смысл русского коммунизма»,
«Философия неравенства», сам он считал себя «близким к тому течению, которое на Западе называется «религиозным социализмом».
Суть христианского социализма Бердяева становится в определенной степени понятной, когда мы знакомимся с такими его высказываниями по данному поводу: «Враждебна христианству и всякой религии не социальная система коммунизма, которая более
соответствует христианству, чем капитализм, а лжерелигия коммунизма, которой хотят заменить христианство»78. Русский коммунизм,
считает он, является извращением русской мессианской идеи, так
как в нем все противоречиво. «В коммунизме есть своя правда и своя
ложь. Правда — социальная, раскрытие возможностей братства людей и народов, преодоление классов; ложь же — в духовных основах,
которые приводят к процессу дегуманизации, к отрицанию ценности
всякого человека, к сужению человеческого сознания…»79.
Особое раздражение и возмущение у значительной части русской
эмиграции вызвала его оценка Советской конституции 1936 года.
Бердяев считал, что в ней самым лучшим образом решается вопрос
о собственности. «Личная собственность признается, но в форме, не
допускающей эксплуатации»80.
Бердяев ко времени написания книги, то есть к 1946 году, был
убежден в том, что коммунизм есть русская судьба, момент внутренней судьбы русского народа. И изжит он должен быть внутренними
силами народа. Бердяев философски, в духе гегелевской диалектики решает проблему изживания коммунизма. «Коммунизм должен
быть преодолен, а не уничтожен. В высшую стадию, которая наступит после коммунизма, должна войти правда коммунизма, но освобожденная от лжи»
81
.
В анализируемой работе Бердяев делает еще одно достаточно
важное заявление. Оно сводится к тому, что в России подготовлена
почва для «нового откровения об обществе». Тем самым в конце
своей жизни он выражает надежду на то, что в России наступит
время, когда общественный идеал будет не только выработан, но
и воплощен в жизнь.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]