Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Теория общественных идеалов русской социальной философии. Монография
.pdf
Русская религиозно-философская мысль XX века 141
мнению, были почти все великие русские писатели и поэты. Примером странника-мудреца был Г. Сковорода. Вечным пришельцем
и странником был и Вл. Соловьёв, считает Бердяев.
Антитезис тезису о свободе русского духа состоит в следующем:
«Россия — страна неслыханного сервилизма и жуткой покорности,
страна, лишенная сознания прав личности и не защищающая достоинства личности»11. Особенностью российских сословий, считает Бердяев, является стремление быть «как все», то есть подавленной
органическим коллективизмом. При этом он склонен полагать, в отличие от славянофилов, что «исконный русский коллективизм» есть
лишь преходящее явление первоначальной стадии натуральной
эволюции, а не вечное явление духа. Этим он развивает ранее высказанную мысль о «природно-исторических» чертах русского народа.
В своих выводах относительно характера русской души Бердяев
так высоко и далеко поднимается, что с его «общечеловеческой»
позиции данный предмет выглядит совершенно непривлекательно.
Вот один из них: «Россия невестится, ждет жениха, который должен
прийти из какой-то выси, но приходит не суженый, а немец — чи-
12
новник и владеет ею»
. (Это написано в период, когда страна воюет
с Германией.) Или еще один, не менее характерный пассаж, касающийся России: «Она не училась у Европы, что нужно и хорошо, не
приобщалась к европейской культуре, что для нее спасительно, а рабски подчинялась Западу или в дикой националистической реакции
13
громила Запад, отрицала культуру»
.
Однако будет несправедливым не привести слова Бердяева относительно путей выхода России из кризиса. Он видится ему в раскрытии внутри самой России, в ее духовной глубине мужественного, светоносного сознания. Тем самым он остается верен себе
и связывает спасение и возрождение страны с переменами в сознании
людей, а не с переменами в объективных, материальных основах
жизни общества.
В главе, названной им «Темное вино», философ продолжает
анализировать русский национальный характер и приходит к не
менее строгим оценкам, чем это он сделал ранее. В частности, он
142 Глава 3
считает, что «в русской земле, в русском народе есть темная, в дурном
смысле иррациональная, не просветленная и не поддающаяся просветлению стихия»
14
. Эта стихия, по его мнению, реакционна, она
против всякой культуры, против личного начала, против прав и достоинства личности, против всяких ценностей.
Темное стихийное начало в русском национальном характере
проявилось в кризисе церковном и росте числа различных сект, подобных хлыстовству, констатирует он. Хлыстовство, по его мнению,
захватило все стороны жизни, включая политику. Н. А. Бердяев
предупреждает, что для России представляет большую опасность
увлечение органически-народными идеалами, идеализацией старой
русской стихийности, старого русского уклада народной жизни,
упоенного натуральными свойствами русского характера.
Глава «Азиатская и европейская душа» посвящена полемике
с М. Горьким, а также дальнейшей разработке вопроса о сущности
и основных чертах русского национального характера, психологии
и идеологии. Спор между двумя русскими мыслителями шел вокруг
так называемого «богоискательства». Бердяев, испытывая идейную
близость данному течению общественной мысли, пытается отстоять
его от необоснованных, на его взгляд, обвинений в том, что оно якобы «пытается снять с себя ответственность за бессмысленную жизнь».
Он считает, что именно «богоискатели» вот уже много лет пытаются перенести центр тяжести внутрь человека, в его глубину, и возложить на личность человеческую огромную ответственность за
жизнь. Сам он целиком разделяет позицию «богоискателей» по
этому вопросу и считает, в свою очередь, неотложной задачей для
России повышение человеческой активности, человеческого творчества, человеческой ответственности. Тем самым он также поддерживает и разделяет взгляды П. Б. Струве, писавшего о необходимости принять русскому общественному сознанию идеи «личной
годности», «личной ответственности».
В главе «О власти пространств над русской душой» Н. Бердяев,
на наш взгляд, подпадает под власть выбранной им логической схемы в рассмотрении вопроса. Особенности русской души выводятся,
следуют из географического и пространственного фактора. Русский
Русская религиозно-философская мысль XX века 143
философ следует как «Философии истории» Гегеля, так и отечественной географической школе в социологии. Движение в рамках
данного направления социально-философской мысли приводит его
к своеобразному панлогизму.
Следует также заметить, что в рассмотрении данного вопроса он
не придерживается ранее применяемого принципа, который допускает не только тезис, но и антитезис. Бердяев идет лишь на сравнительный анализ психологии русского и немца, исходя из влияния
на них географического фактора.
Бердяев полагает, что размеры русского государства ставили
русскому народу почти непосильные задачи, держали русский народ
в непомерном напряжении. Это же обстоятельство наложило безрадостную печать на жизнь и темперамент русского человека. «Русские почти не умеют радоваться», — пишет он.
Оформление своей души и своего характера, считает Бердяев,
было затруднено географическим фактором. «Гений формы — не
русский гений, он с трудом совмещается с властью пространств над
душой»
15
. От этого, полагал он, нелегко было поддерживать величайшее в мире государство народу, не обладающему формальным
организующим гением. У многих его оппонентов возникал по этому
поводу вопрос: как этому, лишенному «организующего гения», народу удалось создать и отстоять в таких размерах государство? Ответа на этот вопрос у Бердяева мы не найдем. Очевидно, следование
обозначенной логической схеме для него важнее, чем исторический
факт, да и здравый смысл.
Бердяев настойчив и последователен в отстаивании своей позиции. Его оценки звучат категорично: «Русский человек, человек
земли, чувствует себя беспомощным овладеть этими пространствами и организовать их, его душа ушиблена ширью»
16
.
Выводы, которые делает Н. Бердяев из анализа географического
фактора, касаются не только психологической предрасположенности
к государственному строительству, но и распространяются на другие
качества русского человека. Он, в частности, отмечает, что этот же
фактор не способствовал выработке в русском человеке самодисциплины и самодеятельности. Он же породил в русском человеке лень,
144 Глава 3
беспечность, недостаток инициативы, слабо развитое чувство ответственности.
Примечателен и еще один тезис Бердяева. Он сводится к тому,
что русский человек спасается своей землей, «она широкая и глубокая, всегда вывозит его»17. Русский, полагает он, отождествляет
мать-землю с Богородицей и полагается на ее заступничество. А вот
немец, в отличие от русского, сам должен спасать Германию.
Из огромности территорий, на которых проживает русский человек, рождается не только индифферентная к государственному
строительству личность, как утверждает Н. Бердяев, но и нечто
прямо противоположное, а именно то, что принято называть «имперским мышлением» русского. Такое мышление не только и не
столько результат «плохого» политического наследия, а именно та
самая данность, которая вытекает из необходимости завоевывать,
осваивать и удерживать эти огромные пространства. Россия своей
историей и самим фактом существования доказала, что ей суждено
быть великой. Страна по ее геополитическому положению в мире,
как и другие государства с большой территорией, к примеру Китай
и Индия, должна сознавать этот факт и не отвергать идеал великой
России, ибо другого ей не дано.
В анализируемой главе содержатся и совершенно бесспорные,
и актуальные на все времена положения. К таковым относится положение о том, что «государство должно стать внутренней силой
русского народа, его собственной положительной мощью, его ору-
18
дием, а не внешним над ним началом, не господином его»
. Совершенно справедлива и его мысль о том, что самобытность должна
проявляться не отрицательно, а положительно, в мощи, в творчестве.
Бердяев считает, что самобытность не должна призывать двигаться
назад, к отжившим формам, особенно в материальной культуре. Истинная самобытность, по его убеждению, состоит в том, чтобы становиться активными в отношении к государству и культуре, из глубины своего духа создавать новую, свободную общественность
и необходимые нам материальные орудия, вступать на путь технического развития. Перечисленные ценности лежат в основании бердяевского общественного идеала.
Русская религиозно-философская мысль XX века 145
Особый интерес представляет глава «О святости и честности».
В ней Бердяев обращается к сложным и в какой-то степени больным
вопросам религиозного и этико-правового характера. Можно согласиться со многими справедливыми и точными замечаниями автора относительно психологии русского народа, его привычек и традиций, но по ряду позиций, им занятых, нельзя не возразить.
Н. Бердяев берет на себя смелость утверждать, что православие
не может способствовать нравственному совершенствованию личности. Этот вывод он пытается обосновать и развить. И начинает
с характерного высказывания К. Леонтьева, считавшего, что «русский
человек может быть святым. Но не может быть честным. Честность —
западноевропейский идеал. Русский идеал — святость»19. При этом
Бердяев замечает, что в формулировке Леонтьева есть некоторое
эстетическое преувеличение, но есть и элемент истины.
В этой связи следует заметить, что сам К. Леонтьев в письме
к Вл. Соловьёву отмечал за собой некоторую неточность в выборе
рабочих категорий. Для него важнее всего была суть. А если ей следовать, то Леонтьев, как и многие славянофилы, различал понятия
«честность» и «правда» и говорил, что на Западе утвердилась формально-юридическая норма. А у нас этический принцип идет от
религиозно-общественной морали, от того, что некоторые русские
философы-правоведы называли естественным правом.
Вернемся к Бердяеву, который пишет, что у русского человека
недостаточно сильно сознание того, что честность обязательна для
каждого человека. С этим его утверждением можно было бы согласиться, если бы Бердяев не пытался основывать свой вывод на несовершенстве русского православия. Вот что он пишет: «Русское православие, которому русский народ обязан своим нравственным
воспитанием, не ставило слишком высоких нравственных задач личности среднего русского человека, в нем была огромная нравственная
снисходительность»20. Православие требовало от человека прежде
всего смирения, считает он. Поэтому-то в православии, заключает
он, «лучше смиренно грешить, чем гордо совершенствоваться».
Обвиняя русское православие в снисходительности в вопросах
морали, Бердяев перекладывает всю ответственность на один из
146 Глава 3
общественных институтов. При этом он не учитывает специфики
этого института в вопросах нравственного воспитания. Православие
не является прикладной этикой, методикой регулирования общественного сознания и поведения. Бердяеву хотелось бы видеть православие таковым. Своим упреком в адрес православия он призывает его реформироваться, стать на позиции протестантизма.
В оценке русского религиозного сознания Н. Бердяев возвращается к мысли о дуалистичности его. «Русский человек, — пишет
он, — может быть отчаянным мошенником и преступником, но
в глубине души он благоговеет перед святостью и ищет спасения
21
у святых, у их посредничества»
. И это, считает он, не лицемерие,
«это особый душевный уклад, особый путь. Это — прививка душевно-плотской, не достаточно духовной религиозности»22. Подобной
точки зрения относительно русского религиозного сознания придерживался и Вл. Соловьёв в работе «Три речи в память Достоевского».
Святость для русского человека, пишет Бердяев, не является
трансцендентным началом, она не превращается для него во внутреннюю энергию; она должна лишь ему помогать и его спасать, за
него совершать нравственную и духовную работу. Где же человек? —
вопрошает он. Ему не понятна логика православия, не допускающая
человеческого идеала совершенства, благородства, чести…
Общий вывод Бердяева относительно этого вопроса сводится
к тому, что русский человек может только колебаться между звериным и ангельским. Сверхчеловеческое состояние святости доступно
лишь очень немногим, а оттого многие не достигают и человеческого состояния, остаются в свинском состоянии. Бердяев недвусмысленно дает понять, что для него ближе «средний европеец», то есть
тип личности, отвергнутый К. Леонтьевым. Русскому же человеку,
считает он, надо не «укрываться в складках одежд Богородицы»,
а «приучаться возлагать как можно больше на самих себя и на свою
активность»
23
.
Русский человек, отмечает Бердяев, прошел школу смирения,
он бесконечно много может терпеть и выносить, но при этом он не
прошел настоящей школы чести, не имеет гражданского закала.
Русская религиозно-философская мысль XX века 147
В период кризиса он легко поддается соблазну легкой наживы, «зверино-земное начало» берет верх над духовностью.
В главе «Об отношении русских к идеям» Н. Бердяев остается
верен своему критическому методу. Он считает, что русская интеллигенция равнодушна к идеям и идейному творчеству. Русская общественная мысль, на его взгляд, всегда тяготела к догматизму и почитала только «катехизисы», не утруждая себя заниматься
самостоятельным критическим поиском. Если с этим утверждением
Бердяева можно отчасти согласиться, то в отношении последующего следует заметить, что философ допускает явную ошибку. Заявление о том, что «в России никогда не было творческой избыточности, никогда не было ничего ренессансного, ничего от духа
Возрождения»24, было опровергнуто позднее им самим в «Русской
идее». В период написания книги Бердяев не мог оценить до конца,
в силу вовлеченности в этот процесс, значения и ценности Серебряного века русской культуры, но он отрицает и несомненные завоевания русской культуры всего XIX века, и не только его. По Бердяеву — чего нет в России, то есть на Западе. «Западный человек творит
ценности, создает цветы культуры, у него есть самодовлеющая любовь к ценностям», тогда как «русский человек ищет спасения, творчество ценностей для него всегда немного подозрительно»25.
Бердяев, конечно же, знал о наличии общего кризиса культуры
в конце XIX — начале XX века. Кризис охватил Европу, и она уже
не только не являла «творческой избыточности», но в ней и «цветы
культуры» (материальной и духовной) начали принимать, по свидетельству Г. Зиммеля26, уродливые формы. Об этом самому Бердяеву придется еще много писать, но пока он верен основным посылкам
своей работы.
Особенностью русского общественного сознания, считает Бердяев, является погруженность его в душевность; душевность, в свою
очередь, не подчинена духовности, не прошла через дух. «Исключительное господство душевности с ее животной теплотой противится…
освобождающей жизни духа»27, — констатирует он. Н. Бердяев тем
самым опровергает славянофильскую «соборную гносеологию»,
считавшую, что русскому общественному сознанию имманентно
148 Глава 3
присуще целостное знание о мире, способность соединять рациональное, логическое с иррациональным, идеальным. Он отказывает
в определенной степени русскому народу в духовности, когда пишет,
что духовность его плавает в какой-то стихийной душевности, даже
в телесности. Под духовностью в данном случае Бердяев понимает
самостоятельность мысли. Ее не хватает русскому общественному
сознанию. На «высший тип мысли», предполагающий «ответственность и дерзновение личного духа», способны были в России, по его
мнению, только П. Чаадаев и Вл. Соловьёв.
Далее Бердяев отдает дань распространенному в то время среди
русских философов стремлению порицать утилитаризм, но переводит эту критику в русло порицания русского религиозного сознания.
Он ратует за то, чтобы интеллигенция отказалась от давно устаревших и превратившихся в догму истин и открыла бы для себя «перспективы космического мироощущения и миросознания». Социальный утопизм в осознании общественной жизни, считает он, должен
быть заменен на «знание иррациональных космических сил». Такой
переворот уже произошел в небольшом кругу русской творческой
интеллигенции. (Имеет в виду свое участие в кружке Мережковского.) «Вершина человечества, — убежден Бердяев, — вступила в ночь
нового средневековья, когда солнце должно засветиться внутри нас
и привести к новому дню… Внешний свет гаснет. Крах рационализма, возрождение мистики и есть этот ночной момент»
28
.
Увлечение мистикой в этот период коснулось и Н. Бердяева, но
оно, как известно, не привело ни Россию, ни мир к «новому дню»,
а явилось скорее движением впотьмах, судорожными попытками
найти выход из исторического тупика. Новому движению общественной мысли, несомненно, удавалось решить лишь одну из задач — участвовать в расшатывании идеологических основ русского
консерватизма и тем самым расчистить путь для политического
радикализма. Перехода к «новому идейному измерению» явно не
состоялось. Не смогло данное течение общественной мысли выработать и общественного идеала, на который могло бы ориентироваться общественное сознание России. Само оно оказалось лишено
мужественного, активного, ответственного начала, а являло собой
Русская религиозно-философская мысль XX века 149
лишь полет творческого воображения впотьмах к «космическим»
абстракциям.
Вторая часть книги посвящена главным образом национальной
проблеме в России. В частности, Бердяев подверг критике идеал
космополитизма. Космополитизм, отмечает он, не оправдывает своего наименования, в нем нет ничего космического, ибо и космос, мир
есть конкретная индивидуальность, одна из иерархических ступеней.
Эта же логика распространяется у Бердяева и на человека. «Национальный человек — больше, а не меньше, чем просто человек, в нем
есть родовые черты человека вообще и еще есть черты индивидуально-национальные»29.
В рассмотрении национальной проблематики он не отрицает
своих предшественников — «оппонентов» — Н. Я. Данилевского,
К. Н. Леонтьева, а пытается, по возможности следуя их мыслям, дополнить их некоторыми своими идеями. Он, как и Данилевский,
допускает движение наций и национальностей к всечеловечеству,
но этот путь для нас, пишет он, лежит через Россию как индивидуальность. В едином человечестве могут соединиться лишь индивидуальности, а не пустые отвлеченности, считает он.
Одной из наиболее содержательных для данного исследования
является глава, названная Бердяевым «Славянофильство и славянская идея». В ней автор раскрывает свое представление о возможных
перспективах развития славянских народов, а также подвергает
критике все славянофильство, включая «классических славянофилов» — И. В. Киреевского, А. С. Хомякова, Аксаковых, Ю. Ф. Самарина. О самих мыслителях, правда, отзывается с определенной симпатией, как о «добрых русских помещиках», очень умных,
талантливых, образованных, любивших свою родину и плененных
ее своеобразной душой.
Особенностью идеологии ранних славянофилов, особо отмечает
он, было отъединять, а не объединять народы. Это было, по его мнению, «детское сознание русского народа», первый его опыт самоопределения. Старые славянофильские идеалы, пишет он, были прежде
всего идеалами частной, семейной, бытовой жизни русского человека, которому не давали выйти вширь исторического существования,
150 Глава 3
который не созрел еще для такого существования. Их заслугой было
то, что они что-то почувствовали в русской национальной душе, посвоему выразили это русское самочувствие, продолжает свою мысль
Бердяев.
Недостатком же этой идеологии, по его мнению, является неспособность осуществить данную идейную программу на практике,
утопичность и нежизненность, совпадение с официальной политикой
власти. На последнее он обращает особое внимание и считает, что
«славянофильство оказалось бессильным повлиять на власть в направлении творческой славянской политики»
30
, что и привело его
к вырождению и отождествлению с казенным национализмом.
Далее Бердяев представляет нам собственный взгляд на перспективы взаимоотношений славянских народов, продолжая при этом
критиковать славянофилов. Он считает, что старославянское отношение к католичеству делало невозможным искреннее славянское
единение. Во вражде к полякам и вместе с тем призыве к славянскому единению Бердяев видит лицемерие славянофилов. Обвинение
славянофилов в лицемерии не вполне корректно, поскольку и ранние
славянофилы, и в особенности неославянофилы —Данилевский,
Леонтьев — настаивали не на племенном единении, а на духовном.
Напомним читателю позицию Н. Я. Данилевского по этому вопросу:
«Итак, для всякого славянина: русского, чеха, серба, хорвата, словенца, болгара (желал бы прибавить и поляка)… идея Славянства
должна быть высшей идеей»31. Поляка прибавить к славянам Данилевский не мог по тем же причинам, что и Леонтьев южных славян.
Они были убеждены, что культурно-исторические особенности этих
народов сближают их с Западом, а не с Россией. Для славянофилов
объединяющим духовным началом являлось православие. Верность
православной вере и традиции и предопределяла, по мнению славянофилов, близость или отдаленность между славянскими народами.
Бердяев пишет, что «русская душа остается навеки славянской
душой, принявшей прививку православия»32. Для него православие — только прививка, то есть внешний фактор, слабо, почти никак
не поменявший славянской природы русского человека. Тогда как
славянофилы указывали на особую системообразующую роль право-
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]