Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судебные речи известных русских юристов. Часть 1
.pdf
Благодаря молодости, красоте, независимому и самостоятельному образу жизни Ольги Васильевны, все в доме скоро на нее
обратили внимание. И надо отметить, что это «общее внимание» было к ней в ту пору весьма благосклонно. Маленькие
дети Шмидт подходили к балкону элегантной дамы и, называя
ее «милой мадам Поповочкой», выпрашивали у нее сладости и
игрушки.
Скоро познакомился с Ольгой Васильевной и Александр
Довнар, в то время студент первого курса математического
факультета, молодой человек 21 года. Он явился «с визитом»,
благодарить за внимание, оказанное его младшим братьям.
Знакомство началось. Александр Довнар стал франтить и заботиться о своей наружности. Он подстриг себе каким-то
особенным фасоном бороду и говорил товарищам, что «Ольге
Васильевне так нравится лучше». У Ольги Васильевны была
страсть, приобретенная ею еще в Крыму. Она до безумия любила лошадей и обожала верховую езду. Александр Довнар
тотчас же почувствовал неодолимое влечение к манежу и выезженным под мундштук наемным скакунам. Осенью, когда
стали чудные, ласкаемые южным солнцем дни, они стали ездить за город. Мать Довнара, со всеми своими присными, выходила на крыльцо и любовалась, пока кавалькада во дворе
готовилась к отъезду. «Затянутую в рюмочку», грациозную и
изящную амазонку, вскакивавшую на лошадь в своем черном
элегантном наряде, она приветствовала поощрительной улыбкой, обменивалась с ней несколькими фразами, провожала
дружеским кивком головы. По замечанию свидетеля Иляшевского, местного околоточного надзирателя, на глазах которого
все это происходило, Александра Михайловна Шмидт вообще
всеми мерами «поощряла сближение своего сына с Палем».
Так прошло несколько месяцев. Наконец, однажды Александр Довнар, взволнованный, точно окрыленный какою-то
неслыханной радостью, разыскивает своего приятеля Матеранского и изливается перед ним. До сих пор он знал только
251
продажных женщин; наконец и у него – роман. Он старается
казаться немножко равнодушным, немножко фатом, но из всех
его молодых пор, помимо его воли, так и бьет живая и светлая
радость «торжества любви». Начинается между приятелями
обмен мыслей и под конец, по обычаю всех молодых людей,
пикантное смакование подробностей. Сначала она его отвергла, даже «рассердилась», но он обнимал ее колена и... Конечно, он «вовсе ее не любит» (как же, не на таковского напала!);
но она интересна, очень интересна... как женщина особенно...
что-то удивительное... Притом, это ровно ничего ему не будет
стоить. Во всяком случае клад, сущий клад! И приятель, нервно потягиваясь и тревожно потирая свои отчего-то похолодевшие руки, не сразу, но все же под конец соглашается, что
это точно – «клад».
Около двух лет в Одессе, сначала в доме Вагнера, потом
в доме Горелина и, наконец, на даче, продолжается бессменно
связь Палем с Александром Довнаром. Все это происходит на
глазах Александры Михайловны Шмидт и ее семьи. Александр
Довнар всюду публично показывается под руку с Ольгой Васильевной, раскланивается со своими знакомыми мужчинами
и дамами, нимало не стесняясь. Встретив где-то в театре Ольгу Васильевну со студентом Довнаром, Чабанов, потерявший
было ее из виду, раскланивается с ней и спрашивает: «Как поживаете, как ваше здоровье, Ольга Васильевна?». «Отлично, –
весело и оживленно отвечает та, – вот мой жених!»... и знакомит его с Довнаром. Кандинскому Палем представляет Александра Довнара также в качестве жениха. Они заходят иногда
к нему в гости, вместе провожают его на пароход. Родственники и товарищи Довнара, Шелейко, Матеранский, – свои люди
в квартире Палем. Они у нее обедают, завтракают, заходят, не
стесняясь, когда вздумается. Все это делается в том же доме,
где проживает и Шмидт (сначала в доме Вагнера, а потом опять
вместе в доме Горелина). Прислуга, все домашние, весь двор
знают об этой связи. Каждая ссора между любовниками, каж-
252
дая «вспышка у домашнего очага» обсуждается сообща; мать
вставляет свое авторитетное слово, высказывает свое мнение.
Однажды Палем, приревновав своего «Сашу» к двоюродной
сестре его, Круссер, устроила ему целую публичную «сцену»
на катке. С ней был револьвер, которым она ему пригрозила.
Полиция всполошилась, затеяла составлять протокол о «покушении на убийство», но Шмидт вмешалась в дело и, как дважды два, доказала слишком бдительным властям, что это была
простая «вспышка ревности со стороны г-жи Палем». Отобранный у нее револьвер оказался даже незаряженным.
Нас интересовал вопрос, знала ли Шмидт, с кем имеет дело
ее сын в лице Ольги Васильевны Поповой, знал ли сам Довнар,
что это Палем, а не Попова, и как долго «удивительная история» о татарско-княжеском происхождении, сочиненная подсудимой, могла играть ту или другую роль в его глазах. На этот
счет нам дает самые точные и положительные указания тот же
ближайший приятель Довнара, Матеранский. В Одессе ни для
кого не составляла тайны прежняя связь Палем с Кандинским.
Кандинский был в городе слишком знаменитым человеком.
Лишь на самых первых порах Александр Довнар заносил в
свой дневник рассказы Палем о ее княжеском происхождении,
но и то сопровождал их критическим замечанием: «Сколько во
всем этом натяжек!». Через какие-нибудь полгода их сожительства – это положительно удостоверил Матеранский – Довнар
да и все окружающие его лица знали, что Ольга Васильевна родом еврейка, что фамилия ее Палем, что она из Симферополя,
что деньги, которые она проживает, она получает от Кандинского за его прежнюю к ней любовь. Все эти открытия ни в
чем не изменили отношения Александра Довнара. Мы имеем
еще более совершенное, так сказать, документальное доказательство тому, что ни малейшего ослепления у Довнара на этот
счет не было, да и быть не могло. Летом 1890 года Палем с Довнаром ездили вместе в Симферополь, чтобы обменять ее паспорт. Мещанский староста Жуков помнит этот приезд Ольги
253
Васильевны, которую знавал раньше девочкой. Она явилась в
мещанскую управу настоящей «барышней», в сопровождении
студента, которого называла своим женихом. Студент видел ее
паспорт и знал, что речь идет о дочери еврейских родителей
Палем, принявшей в 1884 году православие.
О незаконном происхождении Ольги Васильевны по отцу
и о праве ее на фамилию Попова толковали разно. Полковник
Калемин, например, вполне уверен, что происхождение Ольги
Васильевны именно таково. Как бы то ни было, Одесса (разумеется круг так называемого «высшего общества») вовсе уж не
такой большой город, как это может казаться с первого взгляда. В конце концов это все-таки настоящая «провинция», где
то и дело на улицах раскланиваются, где все знают друг друга
в лицо. То, что известно было о Палем всему городу, не могло
не быть известно Довнару, не могло быть скрыто и от Шмидт.
Два года сожительство Довнара с Палем при таких условиях
продолжалось на глазах Александры Михайловны Шмидт, и
она была в полном восторге от «удачи» своего сына. Нужно ли
прибавлять, что за все это время Палем жила исключительно
на «свои средства» и не стоила Александру Довнару ни одной
копейки.
Наступила осень 1891 года. Довнару предстояло поступить
в медицинскую академию; надо было ехать в Петербург. Он уехал. Месяца два, три спустя, Ольга Васильевна Палем, продав
же Кандинскому всю свою обстановку, стоившую ей больше 5
тысяч рублей, за 1400 рублей, катит также в Петербург. В одном
из первых писем Довнара к матери из Петербурга он, между
прочим, вскользь о ней упоминает: «Ольги Васильевны в Петербурге нет. Что ей за охота переселяться с благодатного юга в
это туманное болото». Звучит как бы досадное сожаление, что
ее с ним нет. Петербург вообще ему не нравится; он на первых
порах чувствует себя в нем одиноко и не по себе. Между тем,
Ольга Васильевна, разметав свое так или иначе свитое на благодатном юге гнездо, летит зимовать на туманное болото.
254
Они поселяются вместе на Кирочной, занимают одну общую небольшую квартиру. Отныне начинается та совместная
жизнь, которую мы проследили во время судебного следствия, благодаря удостоверениям и справкам адресного стола.
Прислуге, швейцару, дворникам Довнар выдавал Палем за
свою жену. Тайна под сурдину открывается лишь в тех случаях, когда ей приходится предъявлять свой документ. Там она
значится «Симферопольская мещанка Ольга Васильевна Палем». Письма, получаемые ею, адресуются: «Ольге Васильевне Довнар». Во время своих отлучек сам Александр Довнар ей
пишет не иначе. Ежемесячные посылки денег от Кандинского
адресуются Довнару «с передачей Ольге Васильевне Довнар».
Прислуга их зовет «барином и барыней». Жалованье ей платит
«барыня», на расход дает «барыня», за квартиру делают взносы дворникам (как случится) то «барин», то «барыня». Словом,
если не брак форменный, то во всяком случае нечто большее
«ограждения себя от случайного заболевания», полный конкубинат, сожительство самое тесное.
В эту первую зиму 1891–1892 годов живут они довольно
ладно. Ссоры и даже драки бывают, но зато примирения следуют бурные, страстные, совсем как у влюбленных. То приревнует она его и расцарапает ему лицо, то не сдержится он
и форменно ее поколотит. При людях всегда сдержанный и
скромный, наедине он доходил до неистовства и иногда пускал
в ход швабру, ножны старой шашки и т. п. Об этом единогласно свидетельствуют четыре свидетельницы, жившие у них поочередно в услужении.
Словом, все «права любви», сознаваемые самцом, законным обладателем самки, находили себе полное и всестороннее проявление в отношениях Александра Довнара и Палем. С
другой стороны, и она, то покорная до унижения, то бурная и
неистовая, не знала никакого удержу, не признавала никаких
границ в выражении той любовной гаммы, в которой заключительной, последней ноткой, по отзыву той же прислуги, на-
255
блюдавшей поневоле их интимную жизнь, всегда и неизменно
бывал один и тот же стонущий вопль «Саша, люблю!».
К весне 1892 года они оба несколько расшатали свое здоровье. Особенно подалась она. Стала кашлять, чувствовать
боль в груди и недомогать. Он очень стал беспокоиться. Тотчас повел ее сам по докторам, выдавая всюду за жену, советовался, оставался с доктором наедине, прося «открыть ему
всю правду», вообще очень тревожился. Пришлось исследовать мокроту, являлось даже предположение, не чахотка
ли? К счастью, коховских бацилл не открыли. Все врачи единогласно констатировали чрезмерно развившееся малокровие и значительное расстройство нервов, граничащее с форменной истерией. Советовали пить кумыс, набираться сил,
пожить в деревне, съездить в Крым, вообще набрать сил
и здоровья.
В одном из писем своих к Матеранскому Александр Довнар с беспокойством говорит о расшатанном здоровье Ольги
Васильевны. Ей самой, когда она уехала пить кумыс в Славуту,
он шлет восторженные и нежные послания. «Он теряет голову» от беспокойства, он «без ужаса не может подумать о неблагоприятном исходе ее болезни, он умоляет, заклинает, требует,
чтобы она пила кумыс исправно, чтобы оставалась, как можно дольше в сосновом лесу на чистом воздухе, и вообще вся,
и духом и телом, ушла бы в заботу о своем здоровье. Нельзя
представить себе более нежных, более пламенных и вместе более трогательных посланий!
Нужно ли прибавлять, что всю эту «музыку» или, если
хотите, весь этот «яд» любви она жадно впитывала под тенью
старых, живительных сосен, предварительно срывая с каждого
такого послания конверт, на котором почерком любимого человека твердо и четко начертано: «Ольге Васильевне Довнар».
Гордая и счастливая, она пробегает строку за строкой, слово за
словом, но и между строками и между словами находит только
одно: «Он любит, он мой!» Я думаю, что она была права: он
256
действительно любил ее и сам думал в то время, что принадлежит ей навсегда.
К весне того же 1892 года, кроме ее болезни, у него была
еще и другая большая забота. Мы знаем, что именно к этому
времени он твердо решил бросить медицинскую карьеру и во
что бы то ни стало поступить в Институт инженеров путей
сообщения. Достигнуть этого можно было только с большим
трудом и при вполне благоприятствующих обстоятельствах.
Желающих держать конкурсный экзамен в августе 1892 года записалось семьсот человек, вакансий же было только семьдесят.
Быть зачисленным сверх комплекта возможно было только по
усмотрению высшего начальства и притом при чрезвычайных
и особенных обстоятельствах. Ольга Васильевна живо разделяла опасения и тревоги своего возлюбленного. Уже с весны
стали подумывать, как бы «похлопотать», «заручиться» обставить возможно благоприятнее шансы на успех. Между Кандинским и Довнаром затевается по этому поводу оживленная
переписка. Мать молодого человека, Александра Михайловна
Шмидт, делает Кандинскому визит в его конторе и советуется
с ним, как лучше обставить дело. Кандинский добывает рекомендательные письма к институтскому начальству от князя
Юрия Гагарина, известного в Одессе, доступного и обаятельного аристократа, сверх того добывает письмо известного на
юге инженера-строителя Шевцова.
Этого оказывается мало. Тогда Ольга Васильевна Палем,
надев свой самый скромный и вместе парадный наряд отправляется к «одному высокопоставленному лицу», знавшему ее несколько по Одессе. Она просит «за своего мужа», с
которым «тайно обвенчана», так как студентам не позволяют
жениться. Против собственного ее ожидания, ее смиренная
и скромная просьба и «маленькая ложь» имеют громадный
успех. Вслед за этим сам Довнар представляется «высокопоставленному лицу» и получает весьма веское рекомендательное письмо, о котором нам говорил здесь инспектор инсти-
257
тута Кухарский. Подробности же мы знаем из письма самого
Довнара.
Почти все лето прошло для Александра Довнара в страшной тревоге о здоровье Ольги Васильевны и еще большей о
результатах предстоящего ему конкурсного экзамена. Тревога
эта сказывается в каждом его письме к ней. Письма эти полны каким-то заразительным, действующим на нервы читателя
волнением. Надежда попасть в Институт и страсть к ней, этой,
может быть, тяжко больной, может быть умирающей вдали
от него женщине, сплетаются в его душе как-то непостижимо
цепко, словно два ухватившихся друг за друга бойца, собирающихся биться насмерть. Никогда еще письма к ней не были так
оживленны, так жгучи, так выразительны и вместе так полны
сожаления. Он осыпает ее самыми страстными, самыми жгучими ласками: «Олик мохнатик», «кошечка Оля», «дорогой
котик», «дорогой жучок мохнатый», «дружок мой Оля» – так
и пестрят через две строки в третью. На все ее заботы и опасения он отвечает одно: «Дурочка, как ты можешь вообразить
себе, чтобы я тебя бросил!» В припадке малодушных опасений
за исход конкурсных экзаменов, он в одном письме ей откровенно пишет: «Если порежусь, приезжай похлопотать. Только
и надежды!».
Экзамены прошли благополучно. К Ольге Васильевне Довнар (я не обмолвился – Довнар, а не Палем) стали долетать из
Петербурга краткие, но тем более выразительные телеграммы:
«Математика – 5. Саша», «Физика – 4» и т. д. Наконец и последняя ликующая телеграмма: «Принят, зачислен в комплект».
Тогда уже пошел общий радостный обмен телеграфных приветствий. Кандинский поздравлял Довнара, Довнар – Кандинского; Шмидт благодарила всех, Ольга Васильевна ликовала и
принимала поздравления. Словно очнувшись от тяжкого кошмара, взяв из своего капитала несколько денег, чувствуя, что
настоящая гора свалилась у него с плеч, Довнар из Петербурга
мчится прямо в Славуту к своей «кошечке Оле», которая тем
258
временем набралась сил и здоровья на средства, ассигнованные ей на лечение Кандинским. Отсюда они едут в Крым, совершают настоящее свадебное путешествие, на обратном пути
съезжаются с Матеранским, который просит Ольгу Васильевну «похлопотать» в Петербурге о предоставлении ему права
поступить в Киевский университет; в Курске сидят несколько
дней без денег, пока их не выручает переводом по телеграфу
Кандинский, и, наконец, возвращаются в Петербург на зимние
квартиры.
Квартира, разумеется, нанимается общая, хозяйство идет
опять по-прежнему. Самочувствие Довнара прекрасное. Он
добился желанной цели. Прикладные науки, преподаваемые в
институте, ему необыкновенно нравятся; он как бы предчувствует заранее полный успех, полную победу на вновь избранном поприще. Закадычного друга своего Матеранского, как бы
в туманном провидении своего светлого будущего, он наставительно вразумляет: «Свет уважает только успех и, пожалуй,
хорошо делает!». Матеранский в это время, как-то странно выбитый из колеи, оставшись не «у дел», был весьма пессимистически настроен и мечтал убраться из Одессы «хотя бы на
Сахалин». Так начался академический 1892–1893 год для вновь
испеченного студента Института инженеров путей сообщения
Александра Довнара.
Теперь события уже пойдут быстрее. Всю зиму Довнар и
Ольга Васильевна по-прежнему вместе. Он знакомит с ней некоторых своих новых товарищей. Из них выделяется Милицер,
приобретающий в конце концов над Довнаром огромное влияние. Ему Ольгу Васильевну он и не пытается выдавать за свою
жену, он откровенно объясняет, что «живет с барынькой». Палем чувствует себя несколько растерянной, как бы выбитой из
колеи; она тревожно прислушивается к происходящим вокруг
нее новым разговорам, к тону, который пытается принимать с
ней иногда «Саша», и все, как будто, чего-то понять не может.
Не то, чтобы Довнар вовсе охладел к ней, – нет; но какая-то
259
не то пренебрежительная, не то равнодушная нотка начинает
звучать. Она прислушивается и не верит своим ушам. Желая
возбудить его ревность и вместе, быть может, поймать на удочку «коварного друга», чтобы открыть на него «Саше» глаза, она
начинает грубо заигрывать и кокетничать с Милицером в присутствии самого Довнара. Последний остается равнодушным
и только вызывающе посмеивается.
Иногда молодость, впрочем, берет свое. На Александра
Довнара вдруг находят снова приступы влюбления, он снова
зовет ее «жучком мохнатым», снова нежит, ласкает и страстно
целует. Тогда она, в свою очередь, начинает приступать к нему:
«Женись на мне... женись, ты обещал... Ты увидишь, какая я
буду тогда, увидишь!» Он или отделывался шуткой, или ссылался на то, что студентам вступать в законный брак не дозволяется. Так проходит зима. Они ссорятся, дерутся. Каждый раз,
когда он, по случаю совместных занятий для подготовления к
репетициям, засиживается подолгу у Милицера, она подкарауливает его и делает ему сцены тут же на улице. Раз с визгом и
воплями она гонится за ним по всей Николаевской улице, крича, что не пустит его больше к этому «поляку», который вооружает его против России и желает отнять его у нее – Палем. На
другой день Довнар оправдывался перед Милицером в своем
постыдном для мужчины бегстве: «Поневоле побежишь. Моя
Ольга Васильевна добиралась вчера до моей физиономии».
Господа присяжные заседатели, вдумайтесь в то, что я пока
рассказал, а рассказал я только то, что, несомненно, доказано
и вами проверено. Видите ли вы преднамеренную, тонкую,
расчетливую интриганку, расставляющую сети, чтобы добыть
себе мужа?» Ужели, если бы это было так, Палем не могла бы
пересилить себя, не могла бы затаить свою злобу к Милицеру,
не могла бы притвориться всегда ровно любящей, покорной и
самоотверженной? Если вести игру, так надо вести ее до конца! Но в том-то и беда, что Палем никакой игры не вела и не
способна была ее вести. Она слишком много и слишком долго
260
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]