Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судебные речи известных русских юристов. Часть 1
.pdf
посещаемой уже немолодым человеком, она ведет образ жизни скромный, замкнутый, не заставляющий о себе говорить.
По дальнейшим отношениям Кандинского к Палем, по тону
его показания, по свидетельству, наконец, его друга Калемина, мы вправе заключить, что Палем, расставшись два года
спустя с Кандинским, оставила в нем о себе наилучшие воспоминания. Кандинский и Калемин и до сих пор относятся
к подсудимой не только с расположением и приязнью, но и с
безусловным уважением. За время сожительства с Кандинским, несмотря на крайнюю молодость Палем, на нее не легло и
тени подозрения ни в развращенности, ни в фривольности ее
поведения.
Затем, начиная с лета 1889 года, она остается свободной,
еще более одинокой, несколько обеспеченной материально,
молодой красивой женщиной, обращающей на себя внимание, вызывающей со всех сторон ухаживания, собирающей
вокруг себя целую толпу молодежи. Она начинает вращаться
в обществе молодых студентов, офицеров, юнкеров, гимназистов. Они устраивают для нее кавалькады, сопровождают
ее верхом на загородные прогулки, водят ее на студенческие
вечеринки, танцевальные вечера; в ее обществе шумно, весело и, главное, молодо и непринужденно. Если бы Палем были
присущи те развращенные наклонности, на которые указыва-
ло обвинение, то, конечно, картина ее «падения» получилась
бы довольно мрачная, так как никаких внешних сдерживающих препятствий не существовало. Наперерыв преследуемая
ухаживаниями, брошенная одна в круг маловоспитанной молодежи, совершенно свободная, независимая, она, конечно,
легко могла бы «пойти по рукам». И тем не менее, наперекор
всем этим неблагоприятным внешним условиям, по рукам она
не пошла. Все ее обличители, Шелейко, Матеранский, Милицер, отделываются общими фразами, собственными, своими
умозаключениями, ссылками на слухи, но фактов не приводят
никаких.
231
Один лишь свидетель, студент Зарифи, удостоверил нам
здесь под присягой, что после того, как Палем разошлась с
Кандинским, и ранее своего знакомства с Александром Довнаром, она была с ним, Зарифи, в близких отношениях, что
связь длилась несколько месяцев. Открытие это, со слов того
же Зарифи, было сделано им близким Довнара уже в период
их борьбы с Палем-Палем отрицает эту связь. Опросом Зарифи, между прочим, выяснилось, что по делу одной особы в
Одессе, искавшей содержание на ребенка, он уже являлся как
свидетель в интересах защиты несправедливо обвинявшегося
своего товарища в обольщении молодой девушки. Показанием
Зарифи невинность девушки была низведена со своего пьедестала. Товарищ его выиграл дело. Прямолинейное стремление к
истине, несомненно, присуще Зарифи.
Спорить по существу против его показания я не стану.
К величайшему стыду и даже некоторому позору Палем, оправдываемому разве только тогдашней ее молодостью, я готов
признать, что она, увлекшись физическими данными Зарифи,
действительно некоторое время питала к нему страсть нежную.
Что же дальше? Сам Зарифи удостоверяет, что эта мимолетная,
кратковременная связь оставалась исключительно «на почве
любовной», оставила в нем самые светлые воспоминания, не
причинив ему ни нравственного, ни материального ущерба.
Во всяком случае это было до знакомства Палем с Довнаром;
до знакомства же этот мимолетный роман умер своей естественной смертью. Довольно скоро с обеих сторон последовало
самое решительное и быстрое охлаждение. После того, кроме
покойного Довнара, вы не назовете мне более ни одного мужчины, близкого Палем. И товарищ прокурора, и поверенный
гражданской истицы должны были категорически признать,
что на протяжении всех четырех лет сожительства с Довнаром
Палем оставалась безусловно ему верна.
Какое же употребление можно сделать из «компрометирующих» Палем показаний Шелейко, Матеранского и некоторых
232
других друзей покойного? Судите сами. И Шелейко, и Матеранский, характеризуя вольность обращения Палем с мужчинами, особенно настойчиво ссылаются на некоего Леонида
Лукьянова, с которым она будто бы ездила на три дня в Аккерман, а летом, живя на даче у родителей Лукьянова, позволяла
себе, будто бы, дебоши, скандалы и т. п. По счастью, Леонид
Лукьянов был допрошен на предварительном следствии, и его
показание было здесь оглашено. Трудно себе представить доказательство, идущее более вразрез с намерениями тех, кто на
него ссылается. Леонид Лукьянов – теперь молодой офицер,
тогда еще только юнкер. Все его показание судебному следователю дышит едва ли не влюбленным восторгом по адресу Палем. Видно, что и до сих пор он не вспоминает о ней без затаенного волнения. Свидетельствуя настойчиво об исключительно
платонических своих ухаживаниях за молодой женщиной,
заявляя категорически, что она никогда ему не принадлежала,
он вместе с тем вспоминает о своих молодых впечатлениях с
какой-то чистой и задушевной радостью. Он сопровождал ее
на прогулки, оказывал ей всевозможные мелкие услуги, провожал ее в Аккерман; с ней ему бывало и «сладко и жутко», «она
могла увлечь на все», но все эти увлечения не вышли за пределы совершенно платонического и бескорыстного флирта,
если хотите, даже «влюбления». Обе стороны сохранили друг
о друге во всяком случае только светлые и радужные воспоминания. И в разлуке они остались друзьями. Вот каков отзыв
Леонида Лукьянова о Палем, того самого Леонида Лукьянова,
на которого так неуклюже, так некстати пытались делать ссылки Шелейко и Матеранский.
Рядом с этим припомните показания Сталя, который также сознается, что в свое время, считая Палем «доступной»,
пытался ухаживать за ней, ухаживать весьма настойчиво, но,
однако, не добился взаимности. Итак, где же порочно развращенная Палем, прошлое которой должно быть стыдливо прикрыто «дымкой» ?
233
Женщина, как все женщины! Доступная для того, кем
увлечена или кого полюбила, и гордая, и неприступная для
того, кто не сумел внушить ей чувство. На этом может помириться любая, самая щепетильная, самая горделивая женская
нравственность. Вне этих пределов она являлась бы уже лицемерием.
Но имеются еще указания Милицера и Матеранского о том,
что в обществе Довнара и в присутствии Палем они, свидетели,
не воздерживались и от скоромного анекдота, и от вольного
слова, что сама она держала себя непринужденно, не стесняясь
иногда ни позой, ни выражением. Не забудьте, присяжные, что
это студенты, среда интеллигентная. Я вас спрашиваю, на кого
должна быть возложена нравственная ответственность за тон,
за моральный уровень беседы, за разговоры, которые при этом
велись, за характер самого времяпрепровождения? Неужели
на Палем? Для нее было достаточно присутствия Довнара, ее
сожителя, более развитого и интеллигентного, чтобы считать
такое обращение в среде его друзей за нормальный тон, за настоящую студенческую, товарищескую непринужденность и
веселость. Милицер идет, впрочем, несколько далее. Если Палем рисуется нам в пересказе им одной сцены и не вполне в
роли разнузданной жены Пентефрия, то все же он, Милицер,
не отрицает присутствия в себе элементов добродетели Иосифа прекрасного. Эту сцену впервые привел свидетель в своем
показании здесь на суде, «позабыв» рассказать о ней судебному следователю, хотя и был допрошен им дважды. К счастью,
мы не читали только показания этого свидетеля, мы слышали
его и видели сами. Он даже не скрывает того озлобленного раздражения, которое питает к Палем. Такое раздражение вполне
законно, я бы сказал более: оно вполне заслуженно. Мы знаем,
что Палем, видя в Милицере помеху своему счастью, дошла
до геркулесовых столпов: она не остановилась перед заявлениями по начальству о политической неблагонадежности этого
студента. Вы можете понять, какие неприятности могли угро-
234
жать ни в чем не повинному молодому человеку. Хотя кого это
взбесит. Милицер по праву не может говорить равнодушно о
Палем. Жаль только, что раздражение отразилось и на его свидетельском показании.
Но если, рассказывая о сцене, бывшей с глазу на глаз
между ним и Палем, он, как свидетель, ссылается на отзыв
Туманова о Палем, мы просто обременены доказательствами очевидной неправдивости его показания. Давая свое первое показание здесь на суде, свидетель Милицер, беспощадно
изобличая Палем, сослался, между прочим, и на отзыв о ней
Туманова. Выходило, что этот отзыв характеризует полную ее
распущенность и «доступность». Туманов – также студент Института путей сообщения, также товарищ покойного Довнара,
и его отзыв мог в ваших глазах иметь серьезное значение.
Когда, дня два спустя после допроса Милицера, Туманов
давал свои показания, все взоры невольно вопросительно обратились на Милицера. Что за мистификация, что за загадка?
Туманов дрожащим от волнения голосом, с полной и беззаветной искренностью поведал нам об отношениях покойного
Довнара к Палем. С его точки зрения, Довнар «невозможно»
вел себя по отношению к этой женщине. Все время выдавая
ее за свою жену, он затем беспощадно и, унижая ее человеческое достоинство, грубо расстался с ней. По мнению Туманова,
четыре года беззаветной любви и верности со стороны женщины, несмотря ни на какое ее прошлое, давали ей право рассчитывать на замужество, и, будь он, свидетель, в положении
покойного Довнара, он считал бы своей нравственной обязанностью жениться на такой женщине, как Палем.
Показание свидетеля, данное им под присягой, слишком
расходилось с тем отзывом, который ему же влагал в уста Милицер. Что же обнаружилось на очной ставке, данной обоим
свидетелям? Милицер поспешил отречься. «Тогда», то есть в то
время, когда они оба бывали в обществе Довнара и Палем, Туманов «действительно ничего подобного ему не говорил». Но
235
дело было так: в свидетельской комнате, уже здесь, в здании
суда, он, Милицер, перечислял Туманову все пороки Палем, и
ему «показалось», что Туманов с ним вполне согласился во мнении относительно Палем и даже выразился приблизительно
так: «В таком случае жаль, что я за ней не поухаживал, если она
такая!». Туманов и в этой последней редакции приписываемую
ему фразу безусловно отвергает. Но оставим это. Вдумайтесь
только в собственное сознание Милицера, и вы поймете, как
мало отвечает поведению достоверного и беспристрастного
свидетеля на суде все поведение Милицера. Несмотря на строгое предостережение председателя не иметь никаких разговоров по делу с другими свидетелями, Милицер систематически
ораторствует во вред Палем в свидетельской комнате с очевидным расчетом повлиять на других свидетелей. Потом он выдает за достоверное то, о недостоверности чего он, за краткостью
времени, даже не имел возможности забыть. Разговор свой с
Тумановым он выдает за отзыв, слышанный (так выходило по
первоначальному его показанию) два года назад. Счастье, что
Туманов налицо и что весь этот характерный эпизод мог своевременно быть обнаружен. Думаю, что со свидетелем Милицером нам более не придется считаться.
Чтобы покончить с вопросом о женской нравственности
Палем, нам остается еще сказать два слова о том, как сам Довнар смотрел на свои отношения к ней, как к женщине.
Здесь обнаруживались благородные попытки уяснить себе
путем опроса некоторых свидетелей, какие именно фазы развития пережила любовь Довнара к Палем, к каким моментам
можно было бы приурочить его увлечение, его охлаждение и,
наконец, разочарование, – словом, все стадии, через которые
прошли его чувства к ней. К этому любопытному исследованию нам придется вернуться. Пока напомню только то авторитетное заключение ближайших друзей Довнара, Матеранского
и Милицера, которое вы здесь слышали. Они, по-видимому,
очень удивлены самой постановкой подобного вопроса: «о
236
любви», об увлечении и тому подобных отвлеченностях. Четыре года человек прожил с женщиною бок о бок, его отношения
не были куплей-продажей, – казалось бы, вопрос естественный, сам собой напрашивающийся на разрешение; но, по категорично выраженному мнению этих молодых людей, о чувстве, о любви тут «не может быть и речи». Все дело, согласно
их воззрениям, сводилось к тому, что покойный Довнар очень
опасался болезни и избегал продажных женщин, а с Палем,
которая к тому же денег не требовала и физически ему нравилась, от этого он был вполне гарантирован.
Поистине ужасная, беспощадно мрачная характеристика
нравственного облика покойного. Я не верю его друзьям! Не
верю, чтобы в подобную схему укладывались действительно
все любовные отношения современного молодого человека.
Ведь если всю фактически проверенную историю Довнара и
Палем уложить в эту, предлагаемую Матеранским и Милицером, нравственную схему, получится поистине нечто чудовищное: «Боюсь болезни, ищу себе порядочную женщину; она мне
ничего не стоит, живу с ней четыре года, снабжаю ее болезнью
и сам ухожу». Матеранский и Милицер! Вы просто не подумали, до чего договорились... Покойный был гораздо лучше,
гораздо выше того, что предположили о нем его благородные
друзья.
Попутно следует еще остановиться на вопросе: по праву
ли Шмидт, в своих прошениях и отзывах третировала Палем,
называя ее «шантажисткой», «лгуньей» и, наконец, «авантюристкой»? Все это до известной степени поддерживалось также на суде, все это также вошло в «характеристику» Палем.
Начнем с «шантажистки». По точному значению слова
это – термин, связанный с понятием о денежной эксплуатации,
намек на что-то корыстное и грязное. Ну, в этом отношении за
нас, слава богу, все прошлое Палем и бесстрастные, но красноречивые цифры, удостоверенные притом актом бухгалтерской
экспертизы. В прошлом Палем был Кандинский, человек весь-
237
ма состоятельный, весьма дорожащий своей коммерческой и
всякой иной репутацией. Объект уже, конечно, во всех отношениях гораздо более Довнара пригодный для эксплуатации в
денежном отношении. Десятки тысяч рублей легко могли перейти в карман Палем, если бы она только этого настойчиво
хотела. Что же мы видим? Сочтя своей нравственной обязанностью помогать Палем в денежном отношении, Кандинский
ограничивается весьма скромной субсидией, которая, со всеми экстренными выдачами по случаю ее болезни, достигает
цифры всего только семи тысяч рублей, и то лишь в последние
годы.
Затем идут годы сожительства Палем с Довнаром. Установить точно, сколько за те же годы прожил сам Довнар, довольно трудно, так как мать его, Шмидт, утверждает, что и она из
своих личных средств помогала сыну. Допустим. Но помощь
эта во всяком случае не могла быть сколько-нибудь значительной. Лично Шмидт вовсе не богатая женщина: кроме Александра, у нее еще трое детей. Стало быть, главным образом он
жил на проценты со своего личного капитала в пятнадцать тысяч рублей, который в то время еще не был удачно пристроен
из десяти процентов годовых и заключался в обыкновенных
процентных бумагах, приносящих не более пяти процентов.
Затем бесспорен факт, что к сентябрю 1893 года, то есть к моменту разрыва и начала военных действий, между Довнаром
и Палем (это удостоверено официальной справкой государственного банка) капитал Довнара еще равнялся четырнадцати
тысячам рублей. Итак, за четыре года своего сожительства с
Палем, большей частью на одной квартире, этим расчетливым
молодым человеком «из капитала» прожито «с женщиной» не
более одной тысячи рублей. Причислите это к полученным им
процентам, разбейте на четыре года и вы убедитесь, что этой
цифры при поездках Довнара в Одессу, Крым и т. п. едва достаточно для его собственного существования. Не желая разменивать бумаг, он, как мы знаем, брал иногда деньги взаймы
238
и у Кандинского. Он так и остался ему должен сотню, другую
рублей.
Для того чтобы судить, насколько Палем самостоятельно
обходилась «своими средствами» и насколько мелочные счеты
делали скорее Довнара ее должником, нежели устанавливали
обратное, казалось бы, гораздо более естественное положение
вещей, достаточно вспомнить некоторые эпизоды. В Курске,
очутившись без денег, Палем телеграфирует, по настоянию
Довнара, Кандинскому, и тот по телеграмме переводит Довнару
сорок рублей; Матеранскому (свидетелю по делу), по протекции той же Палем, как приятелю Довнара, Кандинский ссужает безвозвратно пятьдесят рублей. Уже после того, как Довнар
и Палем, разойдясь на разные квартиры, все еще от времени
до времени продолжают сходиться на «любовные» свидания,
Палем тратит свои деньги. За две недели до убийства, чтобы
съездить со своим «милым Сашей» на острова, она закладывает вещи на несколько десятков рублей. Она переделывает ему
пальто на свой счет, находя, что пуговицы и значки потускнели и все пальто надо освежить, так как совершенно неприлично показываться в нем на улицу. Наконец, – характерная, хотя,
быть может, и мелочная подробность, указывающая во всяком
случае на то, что покойный Довнар не привык справляться с
содержимым своего кошелька, когда бывал в обществе Палем.
После убийства оказалось, что в гостинице «Европа», где они
пробыли всю ночь и полдня, они ужинали и пили шампанское, правда, дешевое (весь счет был подан на 8 руб. 50 коп). В
кармане убитого оказалось всего только 3 рубля, а в кошельке
подсудимой отыскалось 9 руб. 50 коп.
Нет, грязный денежный вопрос лучше не поднимать в
этом деле. Как бы мы ни перетряхивали, как бы усердно ни выворачивали карманы обоих, ничего, служащего к обвинению
Палем, мы из них не вытряхнем. Если даже признаком искренности чувства к любимому человеку не считать бескорыстие,
то все же по отношению к Довнару Палем была бескорыстна.
239
Хотите считать этот факт безразличным в нравственном отношении, не имеющим ровно никакого значения для освещения
истинных отношений двух любовников, – я согласен. Не говорите только, что Палем «эксплуатировала денежные средства
Довнара», не называйте ее больше «шантажисткой»!
Палем – лгунья. Вот, наконец, твердый и сильный вывод
обвинения из данных судебного следствия, против которого я
бессилен возражать. Палем действительно лгунья, так как верно, что она не всегда говорит правду. Постараюсь выразиться, однако, точнее, возможно точнее. Это очень важно. Говоря
правду, всю правду, какая она есть, Палем с тем вместе восполняет ее обыкновенно и ложью. По отзыву доктора Руковича,
она так нервна, так восприимчива и так легко возбудима, что на
другой день верит тем подробностям, которые сама сочинила
только накануне. Потом она уже твердит и повторяет это, как
настоящую правду. Для обыкновенных лжецов нужна прежде
всего память; Палем своей собственной лжи, никак, если бы
даже хотела того, забыть не может. Раз осенила ее эта «ложь»,
она не отречется уже от нее ни за что, даже если бы вели ее на
плаху. В этой области она во всяком случае феномен. Рядом с
такой проникновенной и убежденной ложью в некоторых пунктах та же Палем до странности, до абсурда верит в правду.
Она вовсе не понимает шутки, не понимает всей пустопорожней условности некоторых серьезных лишь по форме, а вовсе
не по содержанию своему вещей. Пожалейте ее «условно», хотя
бы для видимости только, – она заплачет настоящими слезами;
скажите ей «шутливо» неприятность, – она оскорбится до глубины души; расскажите ей самое «невероятное» приключение
серьезным тоном, – она поверит ему безусловно.
Она страстно, по-видимому, хочет и ищет правды, но рядом с этим лжет. Ей нужна та правда, какой она хочет. У нее
есть предвзятые положения, от которых она не отступится ни
за что. С большим напряжением я вдумывался в этот характер, в этот безалаберный комок нервов, где сплетено столько
240
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]