Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судебные речи известных русских юристов. Часть 1
.pdf
лась и плакала, то говорила ему дерзости и укоряла его, взваливая всю вину на мать. Студент Довнар держал себя в это время очень «серьезно», а главное, «очень прилично». Он уступал
ей некоторые вещи, на которых была ее вышивка, но тут же,
под сурдину, оправдывался в глазах полицейского офицера,
говорил неправду. Так, он уверял Туцевича, что она «разоряла
его», что он «проживал с ней по пяти тысяч в год». Вы знаете,
что это – ложь!
В конечном результате и после его (как он сам удостоверяет это в письмах к матери) дорого стоившей ему «судебнополицейской жизни» в 1893–1894 годах, возникшей по поводу его «дел с Палем», у Довнара из пятнадцати тысяч все-таки
осталось девять тысяч пятьсот рублей. К осени же 1893 года,
когда только что началась его «судебно-полицейская жизнь»,
у него было четырнадцать тысяч. Вспомните при этом показание Будковского относительно билета в пять тысяч рублей, принадлежащего Довнару, но хранившегося у Палем. Как
только между ними начались первые нелады, она тотчас же,
по собственному своему почину, возвратила ему его. Это было
еще задолго до подачи прошения градоначальнику, как только
приехала в Петербург мать Довнара.
Туцевич свидетельствует нам, что распоряжение относительно Палем было в точности приведено им в исполнение. Из
квартиры она была удалена в тот же самый день, но вещи, и
его, и ее, пока остались. Его имуществом заполнены были «парадные» комнаты; ей отведена была кухня. Ключ от парадной
двери Довнар взял с собой; ей дали ключ от кухни.
По свидетельству Туцевича, она выходила из квартиры
взволнованная, потрясенная. Я думаю! Из насиженного гнезда, свитого ею с таким старанием, с такой заботой, из квартиры, где каждый угол был ей дорог и мил, где на стене каждый
гвоздь был вбит ее собственной рукой, ее выбрасывали прямо
на улицу, как не выбрасывают и последнюю негодную тварь.
Будь она даже та «продажная женщина», о которой говорить
271
здесь больше не решаются, разве так расстаются, разве таким
способом «отделываются» и от продажной женщины? А ведь с
этой женщиной, как никак, он прожил четыре года, и, по собственному сознанию обвинителей, эта женщина была ему верна. С собакой, которая четыре года покорно лижет вашу руку,
не расстаются так, как расстался Довнар с Палем!
Он жил теперь уже у матери, он вырвался из ее «тенет»,
из ее «сетей». Что же еще ему было нужно? Зачем же понадобилось выбрасывать ее на улицу из квартиры, которая притом
наполовину была ее собственной? И потом – этот «раздел».
Поистине что-то ужасное! Или нравственное чутье может
до такой степени притупиться и даже вовсе исчезнуть, атрофироваться? Раз вы считаете ее только любовницей, от которой пришла пора отделаться, так оставьте же ей хоть жалкий
скарб, который за эти годы сожительства вы сами натаскали
в ее нору. Нет, спорят из-за каждой вещи: кем куплена? Один
из благородных жильцов с Подъяческой, Тихотцкий, сопровождает на другой день Довнара «по парадной» в запертую на
ключ квартиру. Вещи осматриваются, оцениваются, их насчитывают на пятьсот рублей. Часть перевозят.
Не говорите мне после этого, что Палем была «неровня»
кому-то, что она и не смела в сущности даже и «мечтать» о замужестве и о таком муже, как Довнар. Неправда! Так можно делиться только с равной! Даже ваши мелочные, грошовые счеты
вы с ней сводили, как сводит их только равный с равным. Все
время вы стояли с ней на равной ноге, ни на одну секунду вы
не были выше ее!
После всего случившегося положение Палем оказалось
совершенно критическим. Выбитая из колеи, выброшенная
из насиженного угла, без друзей, без знакомых, нравственно истерзанная, она кидалась ко всем, к первому встречному, кто только не отказывался ее слушать: «Помогите,
защитите, научите, что мне делать!». И ее охотно многие
слушали.
272
Этим многим, оценивая все, что случилось, всю совокупность обстоятельств, все фатальное сцепление позднейших случайностей, я не без горькой иронии сказал бы теперь:
«Что и жалеть, коли нечем помочь». – и при этом невольно бы
вспомнил мудрое изречение, положенное резолюцией на первом прошении Шмидт: «Этим тут помочь нельзя». Но ее слушали и жалели. Да, надо же правду сказать, – и не пожалеть
было нельзя. А вы, быть может, вспомните ту характеристику,
которую я сделал раньше относительно некоторых особенностей психического склада характера подсудимой: «Пожалейте
ее из вежливости, из приличия только, она заплачет настоящими, горючими слезами». Так и случилось.
Лучше бы уж она встретила везде сразу суровый и непреклонный отпор. По крайней мере, – разом один конец был бы
всем ее мучениям. Переболело бы, потосковало бы сердце, да,
может быть, и очнулось бы: кого любила? кому отдала лучшие
годы жизни? на кого возлагала все надежды? кому верила, на
кого молилась?.. Мало ли таких «разбитых сердец» носят в себе
люди, мало ли «несбывшихся надежд» рассеяно по белу свету?
И ничего, жизнь идет своим чередом. Не все же кончают самоубийством, не все попадают на скамью подсудимых. Так могло
случиться и с Палем.
К сожалению, «случилось» иначе. По странному, противоречивому несовершенству условий нашей жизни, все эти
«участия», по моему глубокому убеждению, имели для нее совершенно обратное и, скорее всего, пагубное значение.
После того административного способа, каким врасплох
напали на Палем, с ее стороны было вполне естественно негодовать, возмущаться, жаловаться, искать защиты. Во всех
своих жалобах она, однако, всюду выгораживает самого Александра Довнара. Она видит в нем только бесхарактерного и
малодушного человека, который подпал всецело под влияние
матери и Милицера. В подтверждение своих слов она показывает письма своего «Саши», и из них действительно нельзя
273
не убедиться, что он адресовал их ей. как своей жене, что он
любил ее горячо и страстно. Она желала бы только возмездия
для Милицера и матери Довнара, так как они действительно
глубоко, кровно оскорбили ее. По инициативе Кухарского все
институтское начальство заинтересовывается личностью и
поступками Довнара. Возникает даже вопрос: может ли быть
терпим в среде студентов молодой человек с подобной нравственной физиономией? Сам директор института, почтенный
Герсеванов, в несколько приемов долго и внимательно выслушивал Палем, затем он призывает выслушать ее нескольких
профессоров и, наконец, снабжает ее своей визитной карточкой, на которой рекомендует «защиту ее интересов» своему
родственнику, известному, пользующемуся всеобщим уважением адвокату и опытному юристу, присяжному поверенному
С.А. Андреевскому.
Все находят ее «обиженной», все готовы принять ее сторону, но не знают только, как за это дело взяться. Даже юрист в
затруднении, хотя принципиально он находит, что тут можно
было бы поднять судебное дело. Он даже направляет Палем
к прокурору. В конце концов из всего этого ровно ничего существенного для нее не выходит, но никто не отказывает ей в
«нравственной поддержке», в слове участия и сожаления.
Все эти господа находят теперь, что это их участие, эти их
разговоры, эти их академические выворачивания вопроса на
разные лады были лишь успокоительными рецептами, в прописке которых не откажет ни один доктор самой трудной и
безнадежной больной. В их глазах для болезни, где единственный целитель – время, в этих участливых рецептах не было
ничего вредного. К сожалению, я никак не могу согласиться с
этим. Зная теперь склад ума и характера Палем, не понимающей никаких слов, сказанных так себе, для видимости, на ветер, все принимающей за самую чистую монету, я нахожу, что
это был рассыропленный яд, который она медленно глотала.
Конечно, предвидеть это было невозможно. Но вы встаньте
274
только в положение тяжко оскорбленной женщины, которой
сочувствуют такие лица, как Герсеванов, Андреевский, Кухарский и еще многие другие. Могла ли она сомневаться, что идет
прямой дорогой?
Не лучше ли было бы, если бы без всякой сентиментальности ей разом открыли глаза на грозную прозу жизни? Ей
могли сказать приблизительно так: «Симферопольская мещанка Ольга Палем, ты мечтаешь о недостижимом. Раз тебя
толкнули по наклонной плоскости вниз, катись безмолвно до
самой глубины пропасти. Мало ли таких, как ты? Не цепляйся
попусту за выдающиеся на твоем пути уступы, не рви ногтей,
не кровавь своих рук, – мы бессильны помочь тебе!». Это было
бы жестоко, но это была бы правда. Но они тоже люди, и им хотелось пожалеть ее. Это была большая ошибка. Несовершенства жизни требуют холодных сердец.
Недоразумения Палем с Александром Довнаром, вероятно, благодаря отсутствию в то время Шмидт, которая выехала
обратно в Одессу, завершились в стенах канцелярии института в конце ноября 1893 года следующей «странной», чтобы не
выразиться иначе, формулой. После очень продолжительного
личного объяснения между собой, в присутствии Кухарского, Довнар и Палем пришли к «миролюбивому соглашению».
Довнар заявил, что он ничего не имеет против того, чтобы сожительствовать по-прежнему с Ольгой Васильевной Палем,
почему обязуется ее «не бросить», она же в свою очередь обязуется не требовать от него насильственного брака «и не подавать никуда жалоб». В этом смысле с той и с другой стороны
были выданы даже «подписки» тут же, в присутствии делопроизводителя канцелярии. Разберитесь во всем этом, если можете, господа присяжные заседатели; я решительно бессилен
помочь вам. Я только констатирую факт.
Можно было заранее предсказать, что это явится наименее удачным планированием для подобной, во всяком случае очень обострившейся и очень осложнившейся болезни.
275
Время показало это. Но пока «любовная пара» прямо из стен
институтской канцелярии дружно направляется в поиски за
квартирой. На этот раз имеется, однако, в виду нанять «две»
меблированные комнаты, хотя и в одном общем коридоре, по
возможности рядом, но с двумя самостоятельными входами.
Такое расположение двух смежных комнат, с промежуточной
дверью между ними, которая могла бы при надобности открываться и соединять воедино обе половины помещения, находят
на Фонтанке, в меблированных комнатах некоего Саросека.
Этот почтенный квартирохозяин, весьма дорожащий добрым реноме своих меблированных комнат, обстоятельно доложил нам обо всем, чему был свидетелем. Пришли они зимой,
в конце 1893 года, в, декабре месяце. Каждый нанял комнату
для себя, и каждый стал платить отдельно. Комната Довнара
была в одно окно, и стоила ему шестнадцать рублей в месяц;
комната Палем – в два окна, стоила ей двадцать восемь рублей. Промежуточные двери часто открывались, и таким образом составлялось одно общее помещение. Какой-то товарищ
Довнара (очевидно, Милицер) не раз желал проникнуть к Довнару, но Палем решительно воспротивилась этим свиданиям.
Кончилось тем, что по настояниям Ольги Васильевны этого
господина перестали даже принимать, и он переговаривался
с Довнаром записками, которые заносил сам. Ссоры между
расположившимися в столь тесном соседстве любовниками
случались нередко. Довнар обыкновенно не поднимал голоса,
но Ольга Васильевна при подобных обстоятельствах, не стесняясь, шумела на всю квартиру. Нередко, однако, она жаловалась, что Довнар ее бьет и щиплет втихомолку. Чтобы возбудить ревность «Саши», которого она, по наблюдению Саросека,
все-таки очень любила, она выходила иногда на площадку
лестницы и кокетничала, громко разговаривая, с соседними
жильцами, молодыми людьми. Как аккуратному квартирохозяину, Саросеку такие беспорядки вообще не нравились, но он
отчасти все-таки жалел Ольгу Васильевну. Видимо, она была
276
несчастлива, часто плакала и очень убивалась о том, что Довнар на ней никогда не женится, хотя раньше хотел жениться и
даже обещал ей это. Зная, что Палем имеет некоторые «свои
средства», Саросек пытался отвлечь ее от Довнара, говоря, что
она еще молода, и даже сам вызвался найти ей жениха. Ольга
Васильевна, однако, слышать ничего не хотела. Она твердила
свое: если Довнар не будет ей принадлежать, ей никого не нужно: она покончит с собой.
Перед самым рождеством произошла бурная сцена. Довнар порешил выбраться. Несмотря на ее просьбы, моления,
заклятия, оставив ее в истерическом припадке, он уехал. Туманов, товарищ Довнара, живший в тех же меблированных
комнатах, принялся ее отхаживать. Пришлось поднять на ноги
всю квартиру, посылать за доктором и в аптеку. Призванный
врач, Твирбут, констатировал глубокое расстройство нервов,
прописал абсолютный покой, велел класть холодные компрессы на голову и т. п. Всю ночь с ней провозились.
Тут нам приходится отметить одну подробность, в высшей
мере характерную. Одним штрихом она в свою очередь рисует
двойственность отношений самого Довнара к Палем.
Среди ночи вдруг раздался звонок. На звонок выходит
дежуривший у больной Туманов. Он просто остолбенел от
удивления: перед ним Довнар, только за несколько часов перед тем выехавший отсюда со всем своим багажом. Что такое?
Что случилось? Услыхав от Туманова, что доктор запретил
впускать теперь кого-либо к Ольге Васильевне, Довнар безмолвно стоит некоторое время. Наконец он просит Туманова
«передать ей вот это». Что такое? Мешок с апельсинами «по
случаю наступающего праздника». Туманов только руками
развел. Так как Палем ночь провела очень трудно и припадки
с нею возобновлялись, он не решился тогда же рассказать ей о
приходе Довнара. Только на другое утро он передал ей пакет
с апельсинами и сказал, что принес Довнар. Она не поверила
и расплакалась. Она была убеждена, что Туманов сам купил
277
апельсины и рассказывает ей небылицы, чтобы чем-нибудь
развлечь ее.
В тот же день опять заходит Довнар. Как только Палем
увидала его, – так утверждает свидетель, – она «ужасно обрадовалась» и «моментально выздоровела». Когда он ушел, ей
«стало опять худо».
Так совершилось их второе, довольно болезненное расставание, по поводу которого, кипя своим честным молодым
и благородным негодованием, Туманов не находит достаточно
слов, чтобы всецело осудить Довнара и встать на защиту Ольги Васильевны.
Меблированные комнаты Саросека, раз в них не было ее
«Саши», моментально опостылели Палем, и она поспешила из
них выбраться. На рождество Довнар ездил в Одессу, и Палем
издали следила за ним. В его отсутствие она совершенно падает духом и впадает в какое-то глубоко мрачное религиозное
настроение. Нет той часовни, в которой бы она ни побывала,
нет того чудотворного образа, которому бы она ни помолилась.
Мысль о Довнаре, исключительно о Довнаре, ни о чем больше,
преследует ее, мучит, терзает.
Нервная система ее начинает приобретать решительно
какую-то сверхчувственную виртуозность. Она руководится инстинктами, предчувствиями, и они не обманывают ее.
Вы, вероятно, припомните эпизод, произведший здесь такую
сенсацию. О нем рассказывал нам Милицер. Возвращаясь из
Одессы, полный всевозможных советов и предостережений
своих домашних по адресу «негодной интриганки», Довнар,
опасаясь чтобы Палем не вздумала его встретить на Варшавском вокзале, пересаживается на станции Александровской
в поезд Царскосельской железной дороги. Первая, кого он
встретил на платформе Царскосельского вокзала, была Ольга
Васильевна Палем.
Но увы! теперь Александр Довнар был уже слишком под
влиянием домашних толков и розысков относительно «нравс-
278
твенности» Палем. Его уже успели слишком враждебно к ней
настроить. Забыв и о своей «подписке», данной институтскому начальству, в которой он обязывался «не бросать» ее, имея
притом в кармане рекомендательное письмо к некоему всесильному одесскому адвокату, проживающему большую часть
времени в Петербурге, а про запас еще и фотографическую
карточку Палем, добытую им, как нам известно, совместно с
Матеранским в известном притоне, он, по-видимому, твердо
порешил разделаться на этот раз с ней окончательно.
Свидание было сухо и не обещало впереди ничего радостного, хотя к чести Довнара следует отметить, что он все-таки
не счел возможным последовать во всей точности находчивому совету своей матери, преподанному ему в одном из писем ее, относящихся именно к этому времени: «Если на улице
встретишь эту интриганку, отвернись, как будто ты ее вовсе
не знаешь». Было легче написать это, чем сделать. И Довнар, со
своим практическим складом ума, отлично понимал это.
Палем тем временем опять наняла себе меблированную
комнату и поселилась у некоей Николаевой. Вы видели ее
здесь в качестве свидетельницы. Она нам рассказала подробно о том, что творилось с Ольгой Васильевной под ее гостеприимным кровом. Всю свою беду Палем в какой-то упорной
наивности продолжала приписывать исключительно матери
Довнара, Шмидт. Она не щадила черных красок для обрисовки ее нравственной физиономии, не стеснялась в словах для ее
характеристики. Александра Довнара она, напротив, всячески
щадила и выгораживала. Ночи проводила она без сна и молилась без конца. Ее не покидали надежды, что рано или поздно
ее Саша вернется к ней. На Николаеву, особу, по ее собственному признанию, крайне нервную и очень сердобольную, один
вид душевных мук, переживаемых несчастной Палем, производил удручающее впечатление. Она сама едва не заболела.
К этому же времени относится одно привходящее обстоятельство, которое я опять-таки вынужден поставить в качес-
279
тве противоречивой житейской неожиданности в некоторую
связь с «несовершенствами жизни». Палем поехала в Кронштадт. В ее тяжелом, жаждавшем религиозного успокоения
настроении это было так понятно, так естественно. Смятение
духа, казалось, искало авторитетного пастырского слова утешения, жаждало молитвы, требовало высшего, чуждого земных тревог, участия и соболезнования. Можно было ожидать,
что она возвратится оттуда, если и не совершенно воскресшей
духом по слову высшей благодати, то во всяком случае несколько умиротворенной, духовно просвещенной и успокоенной. В
руках ее можно было ожидать всего, чего угодно: образка, просфоры, молитвы,.. только не того рекомендательного письма к
министру путей сообщения, с которым она вернулась в Петербург.
И начались опять ее хождения по канцеляриям и приемным. Ее выслушивали, ей соболезновали, даже обнадеживали. Одно время возникла было мысль: все ее дело, «как дело
чести», отдать на суд, не формальный, суд товарищей студента Александра Довнара. Кто знает, может быть, это и был бы
наилучший исход. Ведь существуют же «проклятые вопросы»,
которые могут решаться только судом чести. Суд равных, суд
товарищей, так или иначе сказал бы свое решающее слово и,
быть может, нравственно успокоил бы ту и другую сторону.
Но и на этот раз, пожалуй, утопические, но во всяком случае благородные и добрые намерения разбились о прозу жизни. Одесский адвокат, проживающий в Петербурге, взявший
под свое покровительство интересы Довнара, принял своевременно свои меры. Через его знакомого, Бухарина, дело было
соответственным образом «передоложено», и интересы Палем
и корпоративной чести товарищеской среды были отставлены в сторону. Дело получило исход, прямо противоположный первоначально намеченному, не выходя притом из сферы
негласных канцелярских отписок. Как торжествующе писала
Александра Михайловна Шмидт сыну, оттеняя в письме заслу-
280
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]