Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судебные речи известных русских юристов. Часть 1
.pdf
здравых и вместе столько больных комбинаций. От этой работы я ощутил только утомление и раздражение. Нет никакой
возможности отделить все симпатичные, чисто женственные
черты ее характера от отрицательных. Ее приходится принимать такой, какова она есть, считаться со всеми особенностями ее характера и ранее, чем выдать ей аттестат, иметь их все
в виду.
Каков же, однако, общий тон, общее направление ее лжи?
В этом случае нельзя не отметить известной руководящей идеи.
Эта руководящая идея до странности, до фотографической
подражательности оказывается присущей в корне своем всей
так называемой интеллигентной или «высшей», словом, – «цивилизованной» среде современного общества. Все мы страдаем некоторой манией величия, все хотели бы прослыть не тем,
что есть в действительности.
Надо при этом отметить следующую особенность как бы
двоящейся индивидуальности Палем. Все простые, малообразованные люди, с которыми ее сталкивает судьба, не нахвалятся ее простотой, сердечностью, отзывчивостью. Четверо
прислуг, простых женщин не могли здесь без слез говорить о
ней; им ее жалко; по их мнению, это добрая, в высокой мере
хорошая, простая, глубоко несчастная женщина. То же повторяется с прислугой «Пале-Рояля», где Палем жила последние
два месяца. Когда узнали там об убийстве, все плакали по ней,
начиная от управляющего и швейцара и кончая посыльным,
стоящим на ближайшем посту. Простые арестантки Гордина и
Мина Тамбер не нахвалятся достаточно ее простотой, сердечностью. По их отзыву, сидя в тюрьме, она «все глаза выплакала по убитом», сокрушаясь о нем и о случившейся с ней беде.
И вот, та же Палем, как только попадает в «цивилизованное»
общество, в круг так называемых образованных людей, тотчас же становится не похожей на себя. Она тотчас же начинает
производить впечатление «актрисы»; в словах ее начинает звучать фальшь, в движениях – поза, в выражениях чувств – аф-
241
фектация. Она тотчас же на котурнах и в маске. Во всем ее поведении как бы иллюстрируются однажды сорвавшиеся у нее
на допросе слова, приведенные и в обвинительном акте: «Вы
хотите поставить меня слишком низко, а я ставлю себя слишком высоко». Она вся настороже, и впечатление дисгармонии,
аффектации, неестественности и лжи следует за ней.
Очевидно, она хотела бы иного. Искусство «казаться, а не
быть» только потому и ценно, и целесообразно, и преднамеренно, что оно «искусство». Чтобы иметь успех, оно должно
казаться естественным, прирожденным. У нее этого не выходит. Поднявшись из низшей среды в среду цивилизованных
людей, она – не так ли было бы с дикарем? – конечно, живее и восприимчивее наблюдала и про себя отмечала все то,
к чему мы давным-давно присмотрелись, что составляет для
нас обычное, не замечаемое уже нами явление. «Казаться, а
не быть» – вот своекорыстный лозунг притворства, который
мы носим так легко, как будто он нам прирожден. Для нее это
новинка, открытие, недостижимый идеал. Это надо «усвоить»,
сделать своей «второй натурой». В этой среде, куда ее подняла общественная волна, без этого, решила она, не проживешь.
И вот то, что вокруг нее все носят так грациозно, элегантно и
легко, дается ей с большим напряжением, с громадными усилиями, без всякого чувства меры, с явным вредом для собственных интересов и во всяком случае без всякой пользы
для себя.
Если в средние века все рыцари легко и красиво носили
свои кованые латы, щиты, мечи и тяжелое оружие, того же
нельзя было сказать о лицах других сословий. Какой-нибудь
бюргер или виллан был бы смешон и неуклюж в этих кованых
доспехах. Так и здесь. По содержанию своему ложь Палем самая обычная, ходячая, в ней только немного присущего всем
стремления хоть на вершок казаться выше своей собственной
головы; по выражению же, по форме она вычурна, ходульна,
экстравагантна и неестественна.
242
По обвинительному акту Палем значится, например, 28
лет; ей хотелось бы иметь только 25. Чтобы доказать это, она
сплетает целую маловероятную историю. По медицинскому акту осмотра ей, однако, столько и дают доктора (это не с
каждой женщиной в подобных замешательствах относительно
исчисления лет может случиться). К ней были милостивы коекто из высокопоставленных лиц, – она обобщает это до грандиозной, до феноменальной лжи и пишет совершенно серьезно Кандинскому: «Вся петербургская знать на моей стороне».
Смешно, вычурно и не может принести ей ничего, кроме вреда. А между тем то же самое в виде тонких намеков, не подчеркнутое театрально, благодаря некоторой фактической почве в
основе ее рассказов, несомненно, могло бы сделать свое дело.
Лгать легко, походя, непринужденно, весело, но вместе, с
тактом, с глубоко затаенным расчетом, с чувством меры, – разве не черта «таланта» и «виртуоза», характерная для нашего
времени? Разве это не современное нам оружие, которое бряцает не так громко, как средневековое, но зато в иных случаях еще исправнее, еще надежнее служит и для самообороны и
для изменнического нападения? Но для этого надо родиться в
готовых рамках, в готовой среде всевозможных условностей,
где ими насыщен самый воздух. Палем, очевидно, не обладает
такой необходимой подготовкой. Ложь ее – ложь тяжелая, громоздкая, мало целесообразная и издали приметная. Она любит «удивительные» истории, которые в большинстве случаев
только тешат ее собственное раздраженное воображение. Когда же она вздумает солгать, в надежде слукавить, ложь ее видна насквозь, как наивное лукавство дикаря. Как разобраться
во всей этой путанице противоречивых наслоений в характере
Палем, – не знаю. Знаю только одно, и это пока очень важно.
Ложь ее безвредна. Она не умеет обманывать. Это большое
счастье. Отделить правду от лжи во всех оттенках настоящего
дела, благодаря именно этой черте ее характера, нам не представится ни малейшего затруднения.
243
Наконец, еще один, последний эпитет, эпитет в устах обвинения по адресу Палем, – «авантюристка». Конечно, при этом
имеют в виду стремление, очень настойчивое стремление Палем стать законной женой Довнара. Врач Рукович выразился,
что это стремление ее было «неосуществимое». Теперь судить
легко, так как мы знаем, что оно действительно не осуществилось. Но, с другой стороны, мы знаем, что два года Довнар
многим выдавал ее за свою жену; мы знаем, что, переписываясь
до 1893 года с ней, он ей иначе не адресовал писем, как «Ольге Васильевне Довнар». Он разлакомил ее. Она с мужеством и
терпением карабкалась по призовому столбу, на вершине которого было «честное имя жены любимого человека».
Безотносительно к грустному финалу всей этой печальной трагедии, скажите мне: разве идея, запавшая ей в голову
сама по себе так абсурдна, так чудовищна, так незаконна? За
что же клеймить Палем названием авантюристки? Ведь четыре
года верной любви и безупречного сожительства – не «авантюра», не маскарадное приключение. Почему же Довнар был
так недосягаем? Мало ли всеми уважаемых лиц (не чета Довнару), женатых на не равных себе по общественному положению? Своим честным именем, без ложного стыда и робости,
они дали и имя и положение в обществе таким женщинам, которые, не случись этого, так же назывались бы «авантюристками». Стремление Палем стать женой того, кого она любила,
с кем прожила «верой и правдой» четыре года, само по себе
законно, понятно, естественно. Было бы, наоборот, дико и
странно, если бы честная женщина об этом не мечтала, если
бы она к этому страстно не стремилась. Все, что хотите, только не «авантюристка», только не обвинение ее в жажде новых
впечатлений и каких-то экстравагантных, невероятных и «невозможных» приключений. Она хотела для каждой женщины
самого близкого, простого, естественного. Она хотела любви
любимого человека и права не стыдиться своей собственной
любви к нему. Она хотела смотреть всем честно в глаза. Только
244
об этом одном мечтала она и, как я постараюсь вам это доказать, она вправе была так мечтать.
Теперь и самое событие, печальное событие 17 мая, ставится ей на счет, как новое приключение «авантюристки». Но
будем же справедливы. Рана, нанесенная ею самой себе, была
действительно кровавая, неподдельная, действительно грозившая ей верной смертью. Спаслась она только чудом. Товарищ
прокурора, характеризуя греховную преступность самоубийц,
громит их эгоизм, говоря, что они думают только о себе, нисколько не заботясь об окружающих. Они забывают даже о тех,
кому сами дороги, кому близки, кому приходится оплакивать
их преступную, безвременную кончину. Не тут ли мы подходим к настоящей черте «авантюризма», действительно присущей несчастной Палем. Она смело могла стрелять в себя и
застрелиться, вовсе не думая о том, что поступает эгоистично.
Вокруг нее не было близких, ее некому была пожалеть. Одна,
как ветер в поле.
Господа присяжные заседатели, весь полемический элемент моей речи исчерпан. Вы должны мне простить некоторую
настойчивость и некоторую горячность, с которыми я отстаивал иные боевые позиции, неправильно, по моему мнению,
занятые нападающими. Я не вышел из пределов необходимой
обороны. Теперь, когда все основные, принципиальные счеты
с противниками сведены, я охотно бросаю оружие. Мне предстоит другая, более мирная, но может быть, еще более тяжелая
задача. За мной сидит Палем, на мне лежит ответственность за
ее судьбу. О Палем и о ее судьбе я должен повести вам речь...
Будьте терпеливы, господа, и будьте снисходительны. Время
вашему приговору наступит своим чередом, теперь пока – время защиты.
В Симферополе родилась девочка, по имени Меня, по фамилии Палем. Если верить точности справки о рождении ребенка, это было в конце 1865 года. Отец ее, Мордка Палем, был
в то время зажиточный человек. Торговля его шла бойко, и не-
245
смотря на то, что семья его была довольно значительная, он
имел возможность дать ей вполне приличную обстановку, окружив ее всеми условиями материального довольства. Меня,
обожаемая матерью, росла живым, бойким, приветливым и
ласковым ребенком. В семье ее любили и только всегда опасались за ее здоровье.
Она была не похожа на других детей. То задумчивая и
грустная, то безумно шаловливая и веселая, она нередко разражалась истерическими слезами и даже впадала в обморочные
состояния. Заботливо перешептываясь между собой, родители
решали, что ее «не надо раздражать». Они давали ей свободу.
Без всяких учителей девочка умудрилась как-то научиться читать и писать по-русски, хотя все остальные дети в семье учились только по-еврейски. Годам к 13 стройную и грациозную,
одетую прилично, «как барышня», Меню Палем часто можно
было видеть на бульваре и в городском саду в обществе подростков-гимназисток. Сначала игры, потом беседы и, наконец,
самая тесная дружба со многими девочками местной интеллигентной среды.
Надо знать юг с его живой, общительной жизнью на
«вольном воздухе», под яркими лучами всех равно согревающего солнца, чтобы поверить Палем, что там, в среде
русской учащейся молодежи, она, со своей живостью и экспансивной отзывчивостью, не встречала ни косых взглядов, ни пренебрежительных оттенков в обращении. Вырываясь из замкнутых условий существования довольно
заскорузлой и ветхозаветной еврейской семьи, она чувствовала себя на воле, дышала полной грудью. Так продолжалось
года три. Из нее сформировалась красивая, по-своему умная
и милая девушка. Кое-чему она подучилась, однако немногому; зато она с упоением зачитывалась всяким романическим бредом, который ей без разбора подсовывали разные,
столь же юные, как и она сама, просветители ее и просветительницы.
246
На пятнадцатом году жизни, согласно ее показанию, ей
запала мысль принять православие. Образ распятого «за всех»
Христа и торжественная обстановка православного богослужения тронули ее сердце, смутили ее воображение. Таясь от
родителей, она задумала «переменить веру». С точки зрения
ветхозаветной еврейской семьи, это «было страшным грехом,
за который не прощает Адонай, бог-мститель, до седьмого колена. И теперь, в своем показании, данном судебному следователю в Симферополе, старик Мордка Палем с сокрушением
добавляет: «И действительно, с тех пор счастье меня покинуло.
Я рассорился и впал в нищету со всей своей семьей». Вы можете себе вообразить, хотя бы приблизительно, какой душевной
борьбы, каких напряженных усилий воли стоило 16-летней девушке, таясь от всех, добиться осуществления своего заветного желания. Случается нередко, что молодые еврейки, влюбившись в православных, бегут с ними, и тогда дело «перемены
веры» совершается легко и быстро в чаду любовных волнений,
но исключительно под влиянием неотступной необходимости
вступления в брак. Ничего подобного не было здесь. Мы не
знаем никого, кто бы в этом направлении просвещал 16-летнюю Меню. Акт принятия православия был актом личной ее
душевной жизни; он потребовал от нее подъема всех лучших
ее нравственных сил, он же привел и поставил ее лицом к
лицу с самыми трудными и роковыми вопросами открывшейся перед ней новой жизни. Не случись этого, она осталась бы
в семье в обычных условиях существования патриархальной
мещанской еврейской среды, вероятно, вышла бы замуж за еврея, создала бы свою семью и состарилась бы так же быстро
и незаметно, как состарилась ее мать, некогда красавица, Геня
Пейсаховна Палем.
Судьба сулила ей иное. С семьей пришлось расстаться.
Старики не проклинали свою, некогда любимую, Меню, но не
хотели жить с вновь нареченной Ольгой. От своего крестного
отца, генерал-майора Василия Попова, известного крымского
247
богача – лица, судя по отзыву местной хроники, весьма самобытного и своеобразного, – она получила «на зубок» 50 рублей
и право именоваться, если не его фамилией «Поповой», то во
всяком случае его отчеством «Васильевной».
С таким легковесным багажом отправилась она в Одессу. Оставаться в Симферополе, в той же еврейской, отныне
враждебной ей среде, было уже немыслимо. В Одессе у нее не
было ни родных, ни знакомых. Вспомните показание Бертига.
На первых порах она пыталась пристроиться к какой-нибудь,
хотя бы черной, хотя бы тяжелой работе. Она поступила в горничные. Пробыла несколько дней и была отпущена, так как
оказалось, что она не умела ни за что взяться, была белоручкой. Потом мы видим ее некоторое время продавщицей в табачной лавочке. По отзыву полицейского пристава Чабанова, в
то время она была бедно одета, зато отличалась цветущим здоровьем, была энергична и весела. В ее поведении нельзя было
отметить ничего предосудительного.
Потом, спустя некоторое время, в 1887 году, тот же пристав
Чабанов стал встречать ее уже «хорошо одетой». Он заметил,
что она с тех пор очень изменилась и физически и нравственно; похудела, осунулась, побледнела, стала капризной, нервной
и раздражительной. Поговаривали, что она «сошлась» с неким
Кандинским, лицом «солидным», занимавшим в городе довольно видное общественное положение. Она жила на отдельной квартире, но он навещал ее. Так продолжалось два года,
до лета 1889 года. Она томилась, скучала. Положение «содержанки» и сожительство с пожилым человеком, начавшим «с
отеческих ласк» и попечительного к ней отношения и кончившим тем, что взял ее к себе в любовницы, не удовлетворяли ее.
Она нервничала, болела; ее тянуло прочь из этой искусственно
налаженной, гаремно-филантропической обстановки. Составить себе вполне определенное понятие о том, что за личность
Кандинский, довольно мудрено. Мы имеем даже собственноручные его послания и к Палем, и к покойному Довнару, но,
248
к сожалению, в них слишком много говорится «о погоде». Во
всяком-случае, это, что называется, человек в высшей степени
«корректный». Слишком глубоко и откровенно ставить вопросы он не любит; но раз вопрос назрел сам собой, он пытается
разрешить его по возможности «прилично», то есть все-таки
по-человечески. И на том спасибо!
В лице Палем он, разумеется, не нашел и не мог найти
того, чего искал. Ему, деловому и занятому человеку, заезжавшему «отдохнуть» к своей возлюбленной между двумя комиссейскими заседаниями или по дороге из конторы на биржу,
требовалось совсем иное. Своим постоянным нравственным
беспокойством, своими нервными приступами и чувством
неудовлетворенности она и его «расстраивала», делала его нервным, беспокойным, чуть не больным. На выручку пришел
его добрый приятель, открытая и честная душа, – полковник
Калемин. Он порешил, что это надо «уладить» и действительно уладил все ко взаимному удовольствию. По его словам, с
«Ольгой Васильевной» (Палем), которую он хорошо узнал за
эти два года, «добрым и ласковым словом можно было поделать решительно все, что угодно». Решено было, что в интересах здоровья и общего нравственного благополучия Палем
и Кандинский должны расстаться. При этом бравый полковник порешил, что его приятель должен «навсегда обеспечить»
молодую, одинокую, брошенную на произвол житейских превратностей девушку. Он вручил некоторую сумму денег, на
первых порах что-то около двух тысяч, в получении которой
Палем дала приблизительно такую расписку: «Получила то,
что мне обещал Кандинский; никаких претензий не имею».
Это – деловая аккуратность, присущая бухгалтерскому складу
ума Кандинского. На все у него имеются номерки, расписки,
квитанции. Все его выдачи Палем и даже Довнару проведены
по его «торговым книгам».
В сущности подобная расписка, выданная притом несовершеннолетней, от возможности заявления «претензий» отнюдь
249
не ограждала. Если бы Палем были присущи какие-либо своекорыстные, не говорю уже «шантажные», стремления, она в то
время с большим юридическим основанием, чем когда-либо,
могла бы возобновить дело об обольщении несовершеннолетней, сопровождая его всевозможными денежными требованиями. Ни о чем подобном даже мысли не возникало. Калемин
«отечески» и «дружески» сам уговаривал ее не отказываться от
денежного вспомоществования, предназначенного ей Кандинским. Это подтвердил свидетель Калемин здесь, на суде, как
равным образом удостоверял он и то, что Кандинский нравственно считает себя обязанным и поныне, при всяких тяжелых
для Палем обстоятельствах, приходить ей на помощь. После
разрыва той любовной связи, которая только тяготила обоих,
между Палем и Кандинским установились, по-видимому, гораздо более дружеские, более человеческие отношения. Письма их дышат непринужденной нежностью и приязнью. Она
называет его «милым котом», иногда «котом сибирским»; он
ее – «милым Марусенком» или просто «Марусенком», а то еще
по ее еврейскому имени «Меня» или «Мариама», которое ему
больше нравилось.
Осенью 1889 года мы застаем Палем по-прежнему в Одессе, живущей в доме Вагнера, в том самом доме, где во дворе
занимала квартиру семья Довнар, или (по второму мужу Александры Михайловны) Шмидт. Вследствие «малодушной щепетильности, из нежелания прослыть происхождения еврейского», как значится в отношении одесского градоначальника на
имя С.-Петербургского градоначальника, затребовавшего в
1893 году (вследствие прошения Шмидт о высылке Палем из
Петербурга) сведения о личности подсудимой, Палем в то время, с ведома местной полиции, называлась по фамилии своего
крестного отца Ольгой Васильевной Поповой. Жизнь Поповой, или Палем, была в то время вся на виду у семейства Довнаров. Прислуга Шмидт, Шваркова, скоро с разрешения своей
хозяйки перешла в услужение к Палем на лучшее жалованье.
250
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]