Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судебные речи известных русских юристов. Часть 1
.pdf
уже набегали и захлестывали корму, для всех надвигалась
смерть, он как солдат решил, по крайней мере, не покидать
своего поста. И в этом личном мужестве никто отказать ему
не вправе. В последнюю минуту он думал только о других. На
месте крушения, это удостоверяет нам единогласно и команда «Синеуса» и команда «Колумбии», образовался целый пловучий остров. Его создал Криун. Вы можете сделать простой
арифметический подсчет спасенных и убедитесь, что 50–60
человек спаслись исключительно только благодаря этой разумной мере. Не говоря уже о таких искусных пловцах, как
Тиль, который устроился с некоторым комфортом и даже захватил с собой вещи, плавая сперва на люке, потом на двери,
масса вовсе не умевших плавать спаслась. Спаслись женщины: г-жи Эрнест, Залевская, Шевалье, Зигомала и много других. Ряд свидетелей, запальчиво изобличавших здесь Криуна
в нераспорядительности, забывают, что даже та доска, на которой они спасли свою собственную жизнь, дана им в руки
Криуном. Им это не приходит в голову.
Да, господа судьи, если Криуну придется замаливать
грех смерти, приписываемый ему обвинением, то он во всяком случае может утешить себя мыслью, что 50 человек, несомненно, уцелело только благодаря его распорядительности. Вспомните показание немногих, бывших около него в эту
последнюю минуту. Момент общей гибели надвигался, он
мог бы считать, что роль его как капитана кончена. Но ранее чем раздался его последний возглас: «спасайся, кто может!», который освобождал бы его уже от всяких дальнейших
обязательств, он еще раз дает команду: «все на бак, берите
вещи и бросайтесь!» И кто его послушал – спасся. Оставшиеся на корме, хотя и бывшие в поясах, Кувшинов, Шестаковы и другие погибли. Я дорожу этим моментом, он несомненен. Последними видят его и не издали, как Дырдовский, а
вблизи, Хамарито, Фельдман и Сопоцько. Они уже кидались
в воду, а он все еще чернелся зловещим силуэтом на своей
161
изломанной и исковерканной вышке, куда кинулся было
свидетель Хамарито, но, увидев как там неудобно и опасно
находиться, бросился назад. И его еще корят этой площадкой! Он до конца пережил весь неслыханный ужас картины,
видел все ее детали, слышал все стоны, все вопли! Чего же
еще требовать от капитана. Ведь не он покинул «Владимира»
– «Владимир» сам ушел из-под его ног. Как полководец, он
был разбит и потерпел поражение, мы можем судить его и
вкось и вкривь, благо задним числом так легко ставить себя
на чужое место, но как солдат, как воин, он мужественно исполнил свой долг, и этого не отнимет никто у него никаким
приговором.
Два слова еще. Невольно напрашивается сравнение. Как
строго судили Криуна иные и как легко прощали Пеше. А
между тем вдумайтесь только. В то время, как Криуну в вину
ставят то, что он не проявил какой-то особенной, гениальной находчивости и распорядительности в минуту ежесекундно грозившей ему гибели, Пеше был в полной безопасности
на своей «Колумбии». Ему даже соображать не нужно было.
Ему стоило только повернуть рычаг телеграфного аппарата, а
если он сам не хотел этого сделать, стоило только не мешать
это сделать Суркову, и «Колумбия» вплотную подошла бы к
«Владимиру».
Вы видите, нужно не только закрывать глаза, нужно зажмурить совесть, чтобы не видеть разницы в образе действий обоих капитанов.
Я кончаю. Криун отсутствует. Вы должны простить ему
это. С того момента, когда его вытащили бесчувственного
из воды, с искалеченными ногами, и до сегодняшнего дня
протекло четыре месяца. Для него это была одна сплошная
нравственная пытка. Его отсутствие во время прений избавило его, по крайней мере, от тех ударов, которые носили на
себе все характерные черты ударов, которые наносятся лежачему. Я не прошу у вас ни милости, ни снисхождения для
162
него. Я твердо верю, что русское общество своим чутким сердцем давно уже поняло, что в лице Криуна оно имеет дело с
гораздо более несчастным, нежели виновным человеком.
* * *
Криун был приговорен к четырем месяцам тюремного заключения и церковному покаянию, а впоследствии от наказания освобожден.
163
Дело Имшенецкого
В феврале 1884 года, женившись ради получения материальных выгод на Серебряковой Марии Ивановне, Имшенецкий
вскоре после брака склонил ее на выдачу полной доверенности
на управление домом, а через месяц после свадьбы заполучил
от нее завещание с отказом в его пользу этого же дома и всего
имущества, принадлежавшего Серебряковой (Имшенецкой),
на случай ее смерти. Как указано в обвинительном акте, после
оформления всех этих документов, желая наступления преждевременной смерти жены, чтобы воспользоваться согласно
завещанию всем ее имуществом, а затем жениться на любимой
им женщине – Елене Ковылиной, Имшенецкий утопил жену
во время прогулки по реке на лодке.
В совершении приписываемого ему деяния Имшенецкий
виновным себя не признал, объяснив происшествие чистой
случайностью. В частности, он показал, что во время прогулки в лодке по реке жена, желая перейти с кормы к веслам, совершила несколько неосторожных и очень резких движений,
в результате чего лодка потеряла равновесие, и она упала за
борт. Все это произошло настолько быстро, что Имшенецкий
не успел даже подумать об оказании жене помощи, как она уже
скрылась под водой.
По делу была проведена судебно-медицинская экспертиза,
которая не обнаружила на теле Имшенецкой каких-либо следов прижизненных ранений.
Обвинение Имшенецкого в основном строилось на косвенных уликах, так как никто из свидетелей события преступления не наблюдал, других же доказательств, прямо уличающих его в преступлении, не было. Дело рассматривалось
С.-Петербургским военно-окружным судом 23–30 мая 1885 г.
* * *
Господа судьи! Внимание, с которым в течение многих
дней вы изучали малейшие подробности этого трудного дела,
164
широкое беспристрастие, которым, благодаря вам, господин
председатель, мы пользовались в интересах раскрытия истины, дают мне право надеяться, что вы и мне поможете исполнить мой долг до конца. Закон обязывает меня, как выразителя
интересов подсудимого, представить вниманию вашему все те,
говоря словами закона, «обстоятельства и доводы, которыми
опровергаются или ослабляются возведенные против подсудимого обвинения».
Таких обстоятельств и доводов в деле масса, они рассеяны
на протяжении всего следствия, они глядят из всех углов строения обвинительного акта, они наперегонки рвутся вперед и
просят, чтобы их сомкнули в стройную систему. В этом вся
моя задача как защитника. Материал громаден. Весь вопрос:
хватит ли у меня умения, энергии быть строителем той группировки доводов защиты, при которой они сами красноречиво скажут вам, доказано ли обвинение.
Сообразно этому взгляду на мою задачу я поступлю иначе,
чем поступили мои противники. Я не буду убегать от фактов и
укрываться от них в область красноречивых восклицаний, загадочных прорицаний и эффектных тирад. Я поведу эти факты
за собой не в виде двух-трех сомнительных свидетельских показаний, а в виде всего материала, добытого следствием. Вольно прокурору восклицать «я убежден!», вольно поверенному
гражданского истца думать, что «доказать обвинение и грозить» его даказать – однозначаще: для судей этого мало. Вы не
подпишите приговора по столь страшному и загадочному обвинению до тех пор, пока виновность Имшенецкого не встанет
перед вами так же живо и ярко, как сама действительность.
Факт падения покойной в воду с ближайшими обстоятельствами и уликами, прилегающими к нему, составит предмет
первой и главной части моей речи. Затем, если на основании
исследования самого события мне удастся доказать вам невиновность подсудимого, я уже с развязанными руками подойду
к группе обстоятельств, примыкающих к личности Имшенец-
165
кого, с одной стороны, с другой – к личности Серебрякова
1
участие которого в этом процессе с первых же моментов предварительного следствия внесло, к сожалению, столько нежелательных в чистом деле правосудия элементов.
Начну с события 31 мая.
Напряжение преступной решимости Имшенецкого покончить с женой – так или приблизительно так значится в
обвинительном акте – достигло высшей своей точки после 28
мая, когда, как утверждает обвинение со слов Серебрякова,
покойная изобличила мужа в желании произвести у нее выкидыш, и отец пригрозил ей проклятием.
Хорошо делает обвинение, что доверяет в этом Серебрякову, потому, что верить больше некому. Но поверите ли вы ему?
Вы вспомните, что, подавая жалобу прокурору, сам Серебряков ни слова не упоминал о выкидыше. Вы вспомните, что это
новое его заявление было связано с новыми же указаниями на
то, что Имшенецкий в течение трех дней – с 28 по 31 мая будто
бы жестоко истязал свою жену. А открылось это так: какой-то
прохожий, не открывший ни имени своего, ни звания, и доселе не розысканный, во время розысков трупа покойной сказал
приказчику Серебрякова, Степанову: «бедная, какие истязания
приняла она в последние дни». Сказал и удалился молча в глубину Крестовского острова на глазах Степанова и подъехавшего Серебрякова. Об этом свидетельствовал нам Серебряков.
Они дали ему спокойно уйти, не догнали его, хотя Серебряков
был на своей лошади, не задержали и не представили к следствию. Посмотрим, между тем, что говорят по тому же предмету не призрак, измышленный Серебряковым, а живые люди,
люди, Имшенецкому совершенно посторонние, свидетели, которые здесь давали показания под присягой. Дворник Дурасов
и жена его, люди скорее преданные Серебрякову, нежели подсудимому, кухарка Кузнецова, денщик Гаудин, Кулаков, – единогласно утверждают, что именно в последнее время покойная
,
166
1
Отец Имшенецкой.
Мария Ивановна и поздоровела, и расцвела, и оживилась, что
самые последние дни перед смертью, как и во время замужества, между нею и мужем отношения были прекрасные. Муж
был с женой мил и любезен, она же не скрывала даже перед
посторонними своей горячей любви, преданности и благодарности. В самый день 31 мая, свидетельствуют нам Кузнецова,
Кулаков и Гаудин, покойная и муж ее были веселы, шутили,
строили планы, как проведут лето. В восьмом часу вечера
(показания Гаудина и Кузнецовой) сама Мария Ивановна торопливо приказала давать чай, чтобы, отпив чай, скорее ехать
кататься на лодке. В начале девятого часа она с мужем уже на
пристани, где их видит околоточный надзиратель Кишицкий.
Когда они садились в лодку, на плоту был содержатель плота
Файбус. Он удостоверил здесь, что покойная всегда храбро и
смело садилась в лодку, видимо, любила кататься, нисколько
не робела на воде и отлично правила рулем. Этот свидетель не
заметил, чтобы и на этот раз покойная менее охотно и радостно отправлялась на обычную прогулку. Маршрут их также был
почти заранее известен: по Неве до Тучкова моста, отсюда в
Ждановку и через Малую Невку ко взморью.
Таким образом, все подозрения, касающиеся «истязаний»
и того, будто бы Имшенецкий чуть ли не насильно посадил
жену в лодку, – не более, как плод беспощадного разгула мрачной фантазии Серебрякова, привыкшего в собственном своем
доме все вершить деспотическим насилием.
Пусть так! – уступает обвинение, – пожалуй, она поехала
добровольно, исполняя каприз или желание любимого мужа,
но погода, атмосферные грозные предзнаменования – вот улика! Будем говорить о погоде.
Доктор Муррей, тот самый, на которого так охотно ссылается прокурор, утверждает, что весь тот день погода стояла «прекрасная». Только в десять часов (а не в девятом, как
ошибочно указал обвинитель), когда Муррей уже вернулся с
семейством домой с прогулки, пошел дождь. То же самое о том
167
же предмете утверждает и Имшенецкий: до «Баварии» они доехали при отличной, хотя и несколько облачной погоде, лишь
у «Баварии» их застал дождь, от которого они на время должны были укрыться под Петровским мостом. Переждав минут
двадцать, они снова двинулись вверх по течению. Дождя уже
не было, и самая пересадка происходила не под дождем.
На крайней даче у Петровского моста жила Шульгина, показание которой, за ее болезнью, было здесь прочитано. Вот
что она говорит: «Ровно в десять часов я вышла на балкон (перед тем она взглянула на часы, так как ждала мужа к чаю), в то
время дождя не было, минут через пять-семь ближе к берегу
показалась лодка, выехавшая из-под моста; я видела лодку, на
ней были две фигуры – мужчина и женщина (это была лодка Имшенецких); лодка проехала и скрылась из глаз моих за
второй пристанью; вдруг раздался отчаянный крик о помощи»
и т. д. Это показание совпадает вполне с показанием самого
подсудимого. Итак, в момент катастрофы, а следовательно, и
пересадки дождя не было и было настолько светло, что со второго этажа дачи, с балкона, лодка и фигуры были ясно видны.
О том же моменте вот что говорит яличник Филимон Иванов, вытащивший Имшенецкого из воды: «Когда пошел дождь,
я был в будке; дождь перестал, я вышел из будки на плот. Стоя
на плоту, вдруг слышу мужской голос: «Спасите!». Я огляделся,
вижу: по течению поперек плавает лодка, и от нее в двух-трех
шагах в воде по горло плавает человек. Я вскочил в ялик» и
т. д. Итак, дождя не было и было светло. Светло настолько, что
с плота пристани «Бавария» (в расстоянии двух с лишком минут усиленной гребли) Иванов легко увидел и лодку и плавающего человека. При местном осмотре вы, судьи, убедились
сами, что с пристани «Бавария», где в тот вечер шло обычное
гулянье, пункт катастрофы открыт вполне. Сторож Петровского моста тоже услыхал крик, вышел из будки и с моста ясно
различил пустую лодку, фигуру в воде и подъезжавших к месту катастрофы яличников.
168
Итак, падение в воду Имшенецкой или, – как того желают
обвинители, – «насильственное утопление ее» произошло на
открытом для сотни глаз месте, когда было светло, когда несколько свидетелей следили за движением лодки.
Что касается до атмосферных явлений, «ветра и волнения»,
то и на этот счет мы имеем положительные указания. Во время
местного осмотра были приглашены свидетели братья Зюковы
и Голубинский, катавшиеся также на лодке в вечер катастрофы. Целой компанией они и подъехали на крик Имшенецкого.
На мой вопрос, были ли сильные волны и ветер 31 мая, они
единогласно удостоверили, что волнение было меньше, чем в
день нашего осмотра. Вспомните сами, да и эксперт-моряк нам
это подтвердил, что во время нашего морского путешествия
волнение было ничтожное, которое моряк-эксперт и «за волнение» не хотел признать.
Где же «ужасающая погода», о которой говорится в обвинительном акте, где «темнота от нашедших туч», где гром
и молния, где все атмосферные ужасы, столь злобно способствовавшие осуществлению демонического преступного замыла? Их не было! Они понадобились только при составлении
обвинительного акта, как бутафорские принадлежности. Был
прекрасный, несколько пасмурный вечер, перешедший затем в
дождливую ночь, – и только.
На месте происшествия мы были с вами, судьи. Утверждать, что это место «глухое», «безлюдное» – значит грешить
явно против истины. От самого Петровского моста и до пристани «Бавария» вдоль всего берега, ближе к которому и имело место происшествие идет сплошной ряд двухэтажных населенных дач. На набережной – ряд скамеек для дачников, по
берегу несколько плотов и пристаней. Достаточно вспомнить,
что в самый момент катастрофы везде оказались люди, которых нельзя было не видеть и с лодки. На двух балконах дач стояли Бетхер и Шульгина, на плоту какая-то женщина полоскала
швабры, на пристани «Бавария» были яличники.
169
На первый же крик Имшенецкого сбежались дачники, и
на плоту, куда его высадили, мигом образовалась целая толпа.
Катастрофа случилась всего в 10–20 саженях от этого людного
берега, и мы вправе энергично протестовать против утверждения обвинителя относительно глухости и безлюдности места. Самое место, где произошло падение Имшенецкой в воду,
открыто со всех сторон. Относительно точного определения
пункта самого падения покойной, по-видимому, происходит
некоторое разногласие. Но это разногласие лишь кажущееся.
Судебный следователь Петровский на плане определял место
падения исключительно на основании показания яличника
Ф. Иванова. Иванов греб, сидя спиной к месту происшествия.
Естественно, что он не мог ориентироваться и точно указать,
где именно впервые он заметил пустую лодку. Впоследствии
явились более точные показания целой серии лиц, катавшихся в ялике Голубинского. Они увидели лодку впереди себя и
направлялись к ней, ни на минуту не теряя ее из виду. При
осмотре братья Зюковы и Голубинский вполне точно и между
собой согласно указали самое место катастрофы. Место это –
не доезжая купальни Ковалевского, в 10–15 саженях от берега. Там же всплыла и шляпка покойной, саженями 2–3 ниже
по течению. Место открытое для наблюдения со всех четырех
сторон.
Вспомним при этом, что Мария Ивановна была физически сильна (показание ее матери и сестры), что она превосходно плавала и что никто из свидетелей не слыхал женского
крика. Вы, конечно, согласитесь со мной, что всякая попытка
«умышленно утопить» на глазах всех взрослого человека была
бы со стороны Имшенецкого совершенным и истинным безумием. Даже расчета на случайность, сколько-нибудь вероятную, быть не могло. Ударов он ей не наносил, весла остались на
местах, знаков насилия на ее теле не найдено. Стало быть, он
мог бы разве только «толкнуть» ее; но при таком его «толчке»
она еще могла вскрикнуть, могла ухватиться за него же самого
170
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]