Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судебные речи известных русских юристов. Часть 1
.pdf
любила Довнара. В этом она видела все свои права на него и
проявляла их с чисто женской беспощадной логикой, с риском
прослыть безумной и попасть в сумасшедшие. Иногда, избивая ее жестоко, он так и приговаривал «сумасшедшая!».
В марте 1893 года произошло одно обстоятельство, на первый взгляд и не бог знает какой важности, однако хлынувшее
настоящей целебной волной на порядком-таки истерзанную
душу Ольги Васильевны. После удачного поступления Александра Довнара в Институт инженеров путей сообщения и так
удачно добытого ею для этой цели рекомендательного письма,
к ней от времени до времени стали обращаться родственники
Довнара с просьбами оказать то ту, то другую услугу. О том,
что она «хлопотала» о разрешении поступить Матеранскому
в Киевский университет, мы уже знаем; другой родственник,
также свидетель по настоящему делу, Шелейко, желая перейти
на службу в пограничную стражу, тоже рассчитывал на ее содействие. Но теперь через сына к ней обращалась с просьбой
сама мать Довнара, Александра Михайловна Шмидт.
Дело заключалось в следующем. Младшего сына – Виктора, или попросту «Виву», как звали его в семье, задумали определить в Морской корпус. Для этого его нужно было взять
в Одессе, довезти мальчика до Петербурга, здесь сперва подготовить за лето, а потом похлопотать и об определении его в
корпус. Александра Михайловна Шмидт почему-то рассудила,
что всего удачнее это может выполнить сожительница ее сына,
Ольга Васильевна Палем. Надо ли говорить, с какой готовностью, с каким искренним, неподдельным самоотвержением Палем взялась исполнить с таким доверием возложенную на нее
миссию. Она на свои собственные средства тотчас же полетела
в Одессу. Здесь она, очевидно, виделась (и не раз) и беседовала
с Александрой Михайловной. Об этом, довольно знаменательном свидании теперь благоразумно умалчивают все родственники-свидетели (посторонних при этом не было), но ведь не
могло же быть иначе. Не в виде же «клади» безмолвно сдали
261
13-летнего мальчика. Очевидно, давались при этом и наставления, и поручения, и советы, и провожали сообща обоих на
вокзал.
По двум уцелевшим случайно в бумагах покойного Довнара письмам Шмидт к Ольге Васильевне Палем мы можем
восстановить даже общий характер их взаимных в то время
отношений. Мать пишет гласной сожительнице своего сына:
«Милая Ольга Васильевна» и подписывается: «Уважающая Вас
Александра Шмидт». В одном письме она благодарит Ольгу Васильевну за выполненное ею поручение, в другом просит: «Балуйте моего Виву, заботьтесь о бедном мальчике».
Господа присяжные заседатели, ужели мы можем пройти
мимо этого факта, не запечатлев и не отметив его особенно в
нашей памяти? Сколько нужно доверия, сколько нужно глубочайшего, – скажу больше, – безграничного уважения к женщине, стоящей по внешним условиям в таком щекотливом, в
таком двусмысленном положении относительно Шмидт, как
стояла Палем в качестве любовницы ее старшего сына, чтобы
ей же, этой самой женщине, без страха, без колебаний, доверить
участь младшего, малолетнего сына. И «Вива», по желанию
матери, впредь до поступления в подготовительный пансион
Ивановского, поселяется на общей квартире брата и Палем и
привязывается к последней, как к родной. Летом, когда «Вива»
попадает на Сиверскую, на дачу с пансионом Ивановского,
Александра Михайловна Шмидт пишет из Одессы «милой»
Ольге Васильевне: «Как жаль, что вы с Сашей поселяетесь в
Шувалове. Виве так трудно будет приезжать к вам», – и затем
идет целый ряд панегирик ее доброте и душевным качествам.
И опять всеми буквами: «Уважающая Вас Александра Шмидт».
Спрашивается, как двигалась по бумаге рука той же Александры Шмидт, когда, спустя полгода, она писала в своем прошении градоначальнику: «Некая особа по фамилии Палем» и т. д.
«Некая особа»! Если и «некая», то во всяком случая такая, перед которой вы не раз расписывались в уважении! Поручают
262
ли матери «некоей особе» судьбу своих малолетних детей на
далекой чужбине?.. Это уже вы рассудите сами, господа присяжные заседатели!..
Летнее житье на даче прошло сравнительно мирно и счастливо для Александра Довнара и для Палем. Последняя перед
летними вакациями сделала, впрочем, первую бестактную вылазку перед институтским начальством по адресу Милицера.
Она упросила не посылать Довнара на практические занятия в
одной группе с Милицером, и эта просьба была уважена. Она
ссылалась на то, что Довнар не говорит по-польски, а Милицер его за это преследует, стыдит, заставляет изучать польский
язык и к тому же расстраивает их семейное счастье. Довнар
попал в одну группу с Пановым и, по-видимому, был даже несколько рад отдохнуть от дружеской опеки Милицера. По единогласному отзыву дворника дачи, дачной хозяйки и прислуги,
«молодые господа» на этот раз жили так дружно и согласно, что
ни разу не подрались и даже ссорились «редко». Раз, впрочем,
он ее приревновал к какому-то дачному донжуану, и она была
в восторге. На глазах свидетельницы Власовой он ухватил ее
за горло, как бы собираясь задушить. Она упала перед ним на
колени, даже не защищаясь, и в каком-то блаженном исступлении твердила: «Мой! мой!.. Люблю тебя, Саша, люблю!..» Она
убедилась, что он все еще любит ее, и была на седьмом небе.
Так минуло лето, второе лето, которое Александр Довнар
не проводил у родных в Одессе. На зиму Довнар и Палем стали опять вить себе гнездо в Петербурге. Квартира была нанята
поближе к институту, у Кокушкина моста, в доме Раткова-Рожнова. На первых порах у них не было прислуги, и им взялась
прислуживать жена швейцара, Садовская. Пока «документ»
Палем не был предъявлен, и она и ее муж полагали, что это
«либо муж с женой, либо брат с сестрой». Обходились они друг
с другом, по наблюдению свидетелей Садовских, очень вежливо и ласково: она ему, «Саша», «Сашенька», а он ей – «Оля»,
«Оленька». Письма получались на его имя, или на имя Оль-
263
ги Васильевны Довнар. Ходил к ним часто в отпуск гимназист
«Вива», который, вместо корпуса, попал в гимназию. Квартира
была ими занята с 15 августа, и более месяца в ней царили тишина, мир и благодать. Александр Довнар аккуратно посещал
институт, а Ольга Васильевна сидела все больше дома. Занималась она рукоделием и очень заботилась об убранстве квартиры. Сама шила шторы, налаживала занавеси, приколачивала
гардины, развешивала по стенам фотографии. В сентябре прошел слух, что ждут из Одессы «мать». Стали даже готовить для
нее комнату... На этом пока и остановимся.
Мы знаем, что Александра Михайловна Шмидт действительно вскоре приехала в Петербург и остановилась именно
в их квартире. Мы знаем, что, спустя каких-нибудь два дня,
между ней и Ольгой Васильевной разыгралась какая-то невозможно дикая сцена, после которой разрыв наступил полный и
с обеих сторон была объявлена непримиримая война. Остается одно неясным: каким образом Шмидт вообще остановилась
на мысли хотя бы временно поселиться под одним кровом с
Палем? Она знала, что квартира столько же ее, сколько и сына.
Она знала, что хозяйство ведется сообща на средства того и
другого. Остается допустить, что к моменту ее приезда отношения к Палем были наилучшие и что за последние два года
она вполне успела свыкнуться с мыслью, что для ее сына эта
женщина нечто больше простой «любовницы», нечто больше
«некоей особы», которую в каждую данную минуту можно вышвырнуть на улицу. К сожалению, Александра Шмидт на суд
не прибыла, и эта важная сторона вопроса осталась невыясненной. Отмечают только одно: Шмидт «ждали», «готовили»
ей комнату, и, судя по всему (не случись той сцены, о которой
речь впереди), она рассчитывала погостить здесь значительное время.
С другой стороны, заслуживает внимания и другая сторона вопроса. Как поступила бы, как должна была бы поступить на месте Ольги Васильевны Палем всякая другая здра-
264
вомыслящая женщина, особливо если бы это была ловкая
авантюристка, расчетливо ведущая одну игру: женить на себе
Александра Довнара? К этому моменту шансы ее были блестящи. Подумайте только: общая квартира ее и Довнара; в этой
квартире младший сын Шмидт, «Вива», – свой человек; мать
не опасается за его нравственность; напротив, в Ольге Васильевне она видит самое заботливое, самое родственное к нему
участие, которым она, как мать, в высшей степени дорожит.
Наконец, она сама приезжает в ту же квартиру, приезжает прямо с вокзала, со всем багажом и вещами, с очевидным намерением расположиться. Для нее не кем иным, как все той же
Ольгой Васильевной Палем, заботливо приготовлена комната.
Казалось бы, налицо полная санкция, полное признание того
непреложного факта, что отношения ее сына к Палем покоятся на основаниях нравственных, прочных, не способных смутить «ни сна невинного ребенка», ни заставить сжаться болью
сердце любящей матери. Подумайте: во всякой мало-мальски
нравственной среде отсюда до женитьбы, до торжественного
узаконения подобной связи шаг только один, и притом шаг
единственный, невольный.
Так и взглянули на это некоторые, наиболее «чистые сердцем». Вспомните хотя бы показание почтенного свидетеля Рудковского, родственника Довнара, который отдавал со
своей супругой визит Александре Михайловне Шмидт в эту
квартиру. Он заявил нам: «Этим фактом совместного проживания Шмидт, по моему мнению, санкционировала то, что до
тех пор доходило до нас только в виде слухов. С этой поры и
я, и жена моя стали решительно на сторону Ольги Васильевны Палем во всех ее последующих столкновениях с Шмидт,
так как признавали за ней нравственное право считать себя
невестой Александра Довнара». При некоторой моральной
чуткости возможно ли быть иного мнения? Припомните также категорическое заявление Туманова, товарища Довнара:
«Довнар должен был жениться на Ольге Васильевне. Если бы я
265
был на его месте, я считал бы это своей нравственной обязанностью».
Итак, с точки зрения боевой, нравственно боевой, если
можно так выразиться, позиция, занимаемая в ту пору Ольгой Васильевной Палем, была необыкновенно выгодная. Если
бы в ее планы входили какие-либо тонкие расчеты, какое-либо
лукавство, преследуй ее больше мысль о женитьбе, нежели
о любви и неизменном и безраздельном обладании сердцем
своего «ненаглядного Саши», ей было бы ясно, что надо теперь
делать. Ей оставалось бы только расстилаться ковром перед
столь милостиво пожаловавшей под ее кров будущей свекровью своей, стараться изучить все ее слабые струны, угождать
ее требованиям, ее вкусам, ласкаться, унижаться, притворствовать и терпеть до конца, пока, наконец, лаской и смирением не было бы побеждено сердце Шмидт. Во всяком случае так
должна была бы поступать на ее месте всякая «задумавшая женить на себе Довнара».
Но вся беда Ольги Васильевны Палем в том и заключалась,
что она ровно ничего не «задумывала»; она просто любила
Александра Довнара и по наивной слепоте всякого любящего
сердца «права любви» ставила превыше всего.
В Милицере она уже имела своего заклятого и непримиримого врага. На лето ей удалось его «устранить», теперь он
появился снова. Опасения совместного влияния со стороны
этого несимпатичного ей товарища «Саши» и матери на Довнара мучили ее и беспокоили. К сожалению, подробности
сцены, разразившейся на второй же день по приезде Шмидт,
нами недостаточно проверены. Мы кое-что о ней знаем только
из письменного показания Шмидт и со слов Садовского и его
жены. Судя по словам Шмидт, все дело вышло из-за сущего
пустяка. Александра Михайловна что-то высказала по поводу «нехорошего вида» своего сына (вскоре он действительно
заболел тифом); Палем мигом вспыхнула и заняла боевую
позицию. Она приняла это за упрек себе, за намек на то, что
266
она недостаточно за ним ухаживает, недостаточно заботится о
здоровье своего «Саши». Слово за слово, столкновение приняло самые угрожающие размеры. Неистовствуя, колотя себя в
грудь тяжелым медным подсвечником, никому не давая к себе
подступиться, Палем вопила: «Не отдам, никому его не отдам.
Он мой, мой! Вы все против меня, я вас ненавижу!...» – и стала
осыпать мать, в присутствии сына, упреками и оскорблениями.
Потом она метнулась на балкон пятого этажа, желая броситься с него вниз головой, но ее удержали. Тогда Шмидт, также
раздраженная и не помня себя, велела младшему сыну «Виве»
кликнуть швейцара и приказала тому: «Пошлите за полицией,
позовите околоточного; она сумасшедшая, ее нужно запереть
в сумасшедший дом!». На это умный петербургский швейцар
дипломатично ответил: «Если сумасшедшая, так лучше послать бы, сударыня, за доктором: полиции тут делать нечего».
Сцена эта разыгралась около двенадцати часов дня, а в тот
же день вечером Шмидт уже выехала в меблированные комнаты на Подьяческую. Вива и Александр Довнар остались еще
в квартире, причем, по показанию Садовского, около восьми
часов вечера, когда он входил, чтобы подать самовар, Палем
и Довнар еще ссорились. Он грозил ей, что «уйдет к матери»,
а она его «не пускала». В двенадцать часов ночи Вива, возвращаясь в училище, на ходу обнадежил Садовского, сказав ему:
«Теперь все у них спокойно; помирились, будут спать!».
С этой поры война может считаться объявленной. Два
враждебных лагеря расположились неподалеку друг от друга; один на Подьяческой, другой – у Кокушкина моста. Трудно было бы с достоверностью предсказать конечный исход
борьбы, если бы не одно случайное обстоятельство, которое
чрезвычайно осложнило дело. Александр Довнар захворал довольно серьезно; он заболел брюшным тифом. Палем позвала
доктора Морица, к которому случалось обращаться и раньше,
и настаивала, чтобы больного лечили дома, обещая самый заботливый, самый аккуратный за ним уход. Но доктор Мориц
267
советовал положить его в Александровскую больницу, так как
в квартире их не было даже ванны, а больница располагала
всеми необходимыми удобствами.
Скрепя сердце, Палем согласилась, но выговорила себе
право «во всякое время» являться к больному, чтобы дежурить
подле него. Считая их «за мужа с женой» и замечая «ласковое
их друг к другу отношение», доктор охотно пообещал ей это. В
больницу сама Палем доставила больного в карете. На первых
порах все в больнице так и называли ее «женой Довнара»; сам
больной сестре милосердия, Михайловой, выдавал ее за свою
жену.
Между тем, в больнице стала навещать сына и мать. Однажды у постели больного одновременно сошлись Шмидт и
Палем. Тотчас же разыгралась бурная сцена, причем все, наконец, узнали, что это «вовсе не жена». Кончилось тем, что Палем перестали пускать к больному, так как на этом настаивала
мать в заботах о спокойствии выздоравливающего сына. Ольга
Васильевна была в отчаянии. Уязвленная в самое сердце, она
металась, как обезумевшая. Тайком она, однажды, пробралась
в больничную комнату Довнара, потом каждый день являлась
в контору больницы справляться об его здоровье. Она смутно
понимала, что ее «Сашу» насильственно берут от нее, что его
отнимают. Она галлюцинировала. По временам ей чудилось,
что вся эта болезнь и больница только притворство и предлог.
Ей начинало казаться, что все подкуплены матерью, – и доктор
Мориц, и сестра милосердия, – все, все, до одного человека.
Ей везде мерещилась «интрига» Милицера и матери, которые
между собой познакомились, столкнулись и решили самым
коварным, самым бесчеловечным образом покончить с ней: и
с ее отношениями к Александру.
В конце сентября она является к делопроизводителю канцелярии Института инженеров путей сообщения, Кухарскому,
горько жалуется на судьбу. Жалобы ее формируются так: она
и Александр Довнар страстно любят друг друга; он бы давно
268
на ней женился, но, как студент, не мог сделать этого, а теперь
Милицер и мать его препятствуют этому браку и хотят их разлучить навсегда. По своему существу эта жалоба едва ли не отвечала в то время действительному положению вещей. Еще в
больнице, как свидетельствует о том сестра милосердия, Довнар называл ее «Олечкой», успокаивал ее и вообще относился
к ней весьма нежно.
Кухарский внимательно ее выслушивает, участливо кивает головой, обещает ей «всякое содействие» и обнадеживает,
что поговорит с Довнаром, когда тот явится в институт. Рассказ Палем производит на него впечатление, и он выносит из
свидания с ней одно твердое убеждение, которое остается и
поныне при нем, а именно, что она «страстно и безумно любила Александра Довнара».
Тем временем Довнар выходит из больницы и попадает прямо к матери на Подьяческую. Тщетно Ольга Васильевна в назначенный день едет за ним в карете в больницу. Горе и отчаяние
ее не знают пределов. Она падает духом, не спит ночи напролет,
мечется, плачет, молится богу, чтобы он сделал «чудо» – вернул
ей ее Сашу; это удостоверяют свидетели Садовские. Между тем
судьба стережет ее и готовит ей новый удар.
Переселившись на Подьяческую, Александра Михайловна Шмидт сразу попадает в «хорошую компанию». В «семейных меблированных комнатах» она знакомится с некоторыми
«весьма приличными» жильцами. Те заинтересовываются ее
делами, ее заботами и узнают об «интриганке» и «авантюристке», эксплуатирующей ее сына, студента, узнают о «некоей
особе», Палем. Все наперерыв соболезнуют и подают советы
несчастной матери. Это – все истые петербуржцы, и советы их
самые тонкие, деликатные, столичные. Всего можно достигнуть без лишней огласки, стоит только подать умеючи соответственное прошение. На таких, как Палем (какая-то симферопольская мещанка!), всегда управа найдется; очень с ней не
станут церемониться. И вот тут-то, на Подьяческой, сочиня-
269
ется и подписывается Шмидт весьма характерное прошение
на имя петербургского градоначальника, в котором, не щадя,
разумеется, красок, расписываются на четырех страницах все
доблести «некоей особы Палем». Прошение это подается 8 октября, когда Довнар лежал еще в больнице, а Палем, ничего не
подозревавшая, все еще проживала на общей их квартире, в
ожидании, что возлюбленный ее к ней вернется.
Разумеется, идут справки, но затем резолюция следует
быстро. Ввиду того, что Александр Довнар совершеннолетний
и ни о чем подобном сам не ходатайствует, Шмидт в просимом отказывают. При этом на полях прошения остается след
благородной мысли читавшего это прошение: «Тут ничем этим
помочь нельзя». Но вот новый, уже более тяжкий удар. Сам
Александр Довнар, очевидно, еще не совсем оправившийся от
болезни, малодушно подпавший этическим воззрениям Подъяческой улицы, подает 18 ноября аналогичное прошение. Дело
принимает более серьезный для Палем оборот. Ввиду благоприятных отзывов, полученных от полиции одесского градоначальства относительно ее нравственности, речь пока не идет
об ее высылке из столицы, но вследствие настоятельных требований Довнара резолюция следует приблизительно такая:
выселить Палем из квартиры Довнара (квартира действительно была на его имя) и разделить их имущество, как на том настаивает проситель.
Господа присяжные заседатели! Туцевич, полицейский
офицер, был командирован для приведения в исполнение этого распоряжения. Вы, без сомнения, помните его рассказ. Признаюсь, я выслушал его с глубоким внутренним содроганием,
хотя сам рассказ был весьма сдержан и короток и носил на себе
оболочку весьма полированной официальности. Подчиниться
надо было, иначе грозила высылка из Петербурга. С десяти часов утра до восьми вечера происходил «дележ» имущества и
«разъезд» двух любовников на глазах полицейского офицера.
Палем то «помогала» Довнару укладывать его вещи, то мета-
270
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]