Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судебные речи известных русских юристов. Часть 1
.pdf
рокачественных» свидетелей обвинения при поверке не подтвердилась. Та же злая доля постигла и это «дополнительное»
показание Е. Максименко. Свидетель Дьяков, как и на следствии, и на суде в Ростове, опроверг здесь этот измышленный
рассказ: об этом мышьяке, об этих крысах он впервые услышал
только на допросе.
Я подошел к главной крепости обвинения – к «преступному моменту» – и должен сказать, что эта мнимая «твердыня»
совершенно неосновательно возбуждает слишком большие
упования обвинительной власти. Конечно, отмежевав ограниченное время и небольшое место и поименовав действующих
лиц, легче разрешить загадку дела, но не следует забывать, что
по прошествии трех лет нельзя установить с точностью, кто и
в какое время был в доме. А мы знаем, что больного постоянно
навещали родные и знакомые; нам, кроме того, известно, что
симптомы отравления наступают иногда и через несколько часов после введения в организм яда.
Прокурор, указав, что к «преступному моменту» в доме
Дубровиной, кроме больного, находилось только четыре лица,
и устранив подозрение от Бурыковой и Гребеньковой, останавливает свое обвинение на остальных двух – на подсудимых. Но
оправдывается ли такая постановка обвинения какими-либо
дополнительными, вспомогательными уликами? Каким образом совершено было преступление, в чем же дана была покойному отрава? В обвинительном акте было два предположения: в сельтерской воде или в стакане чаю. По обвинительной
речи – в стакане чаю, который Александра Егоровна отнесла в
спальню мужа около семи часов вечера.
По вопросу об этом стакане чаю показания свидетельниц
Бурыковой и Гребеньковой на суде, в Ростове и здесь, существенно разошлись с тем, что они говорили на предварительном следствии. «Стакан был немного отпитый» – значится в
протоколе судебного следствия. По требованию прокурора,
эти письменные показания были оглашены, причем внимание
371
ваше и было обращено на это разноречие. Не останавливаясь
на объяснении свидетельниц, что следователю они говорили
не об отпитом, а о полном стакане, я принципиально такой
способ проверки свидетельских показаний считаю совершенно неправильным: ведь судебное следствие имеет своим назначением проверку данных, собранных на следствии предварительном, а не наоборот, и, конечно, показанию, данному
свидетелем сознательно, обдуманно после клятвенного обещания, в торжественной обстановке суда, при перекрестном
допросе сторон, должно быть отдано предпочтение перед показанием, отобранным в камере судебного следователя, единолично, с глазу на глаз, часто спешным и необдуманным и,
как в настоящем случае, по неграмотности свидетельниц, или
непроверенным и неподписанным.
На суде обе свидетельницы после весьма утомительного
и привязчивого допроса твердо стояли на том, что стакан был
принесен из спальни больного неотпитым, полным. Но, вдумываясь в прежнее показание о «немного отпитом стакане» и
соображая, что больной лежал в четвертой от столовой комнате и что промежуточные комнаты не были освещены, легко допустить, что стакан или не был долит до краев, или же немного расплескался, когда его несла туда и обратно Александра
Егоровна. И вот недолитый или расплескавшийся стакан мог
показаться «немного отпитым». Прокурор находил, что план
преступления был подробно обдуман подсудимыми. поэтому,
если бы в стакане чаю была отрава, то ведь можно бы было в
другой комнате долить его водой и тогда никаких уже подозрений не могло бы возникнуть.
Но пусть стакан был принесен в столовую отпитым –
охотно делаю обвинению и эту уступку. Важно не это, важно,
что он был оставлен там. Александра Егоровна, оставив его на
столе, перед Бурыковой и Гребенковой, сама тотчас же опять
уходит к мужу, и только через
1
/2 часа, убирая посуду, Гребен-
кова вылила в полоскательную чашку чай из его стакана. Чай
372
сладкий, внакладку, а прислуга, приученная к «прикуске», так
падка ведь до всего с хозяйского стола, ведь одна из них – или
девочка Дуня, или старуха Гребенкова – могла соблазниться
сладким чаем и с жадностью его выпить! Ведь оставляя отравленный чай, подсудимая подвергала опасности еще две человеческие жизни! Пусть это злодейка, для которой две лишние
жизни не в счет, но ведь тут являлась опасность для нее самой:
отравление прислуги неминуемо обнаружило бы и приписываемое ей теперь отравление мужа! Значит в стакане чаю не было
отравы, иначе она не оставила бы его с таким непостижимым
спокойствием в столовой; значит, единственный указанный
обвинением способ совершения преступления должен быть
отвергнут как противоречащий всей обстановке события.
Когда вечером больному стало дурно, жена немедленно
посылает за Португаловым, который ровно в восемь часов уже
был около больного. Что же свидетельствует это приглашение
доктора, как не желание помочь больному, как не полнейшую
невинность подсудимой? Португалов прописал несоответствующее лекарство, но причем же тут она? Важно то, что приглашая врача, она спасает больного или по меньшей мере, обнаруживает причину внезапной его болезни, и таким образом,
сама разрушает преступный свой план и уличает в тяжком
преступлении, губит себя. И разве в расчеты отравительницы, приглашающей для отвода подозрения к больному врача,
может входить невежество врача, не умеющего распознать
характерных симптомов отравления? Обвинительная власть,
усматривая в этих действиях подсудимой маскирующую преступление декорацию, полагает, что помощь все равно была
уже несвоевременна. Но Португалов приехал через пол, много – через три четверти часа после предполагаемого отравления, а выкачиванием желудка отравленный может быть спасен
еще гораздо позже. Нет, не отвод здесь глаз, не такими рискованными средствами маскируется действительное преступление! Во всяком случае, чтобы утверждать, что, приглашая вра-
373
чей, подсудимая хорошо знала о бесполезности этой меры для
спасения отравленного мужа, нужно предполагать, что с медицинской наукой, с действием мышьяка на организм она была
знакома не менее, чем, например, наши, так резко несогласные
между собой эксперты.
«Мало того, что доктор приглашен был тогда, когда медицинская помощь была уже бессильна, – продолжает прокурор, – но и затем больному не дали лекарства из опасения,
что оно парализует действие яда». Было ли дано больному
прописанное Португаловым лекарство? Подсудимая говорит, что муж ее принял ложку микстуры. «Наблюдательный»
Португалов, видевший склянку со снятой с пробки бумажкой, утверждает, что лекарство было не тронуто. Но ведь, как
видно из рецепта, в склянке было 12 ложек микстуры, и неужели Португалов глазомером мог заметить отсутствие одной ложки, то есть
1
/12 части жидкости? Гребенькова теперь
не помнит, принимал ли больной лекарство, но на следующий
после смерти Максименко день она показала производившему дознание приставу Пушкареву, что больному дали ложку
микстуры.
Может быть, скажут: отчего так мало? Но ведь прием
назначен был врачом, и нельзя же было влить больному все
12 ложек сразу. К тому же после десяти часов вечера больному стало лучше – он успокоился, засыпал, а когда ночью его
дважды навестила жена, он отослал ее спать. Да и оставление
больного врачом, ограничившимся касторкой и миндальной эмульсией, разве не должно было внушить подсудимой
мысль об отсутствии опасности? Наконец, если бы лекарство
не давалось больному сознательно и злонамеренно, то ничего не было бы легче, как отлить из склянки еще несколько
ложек.
Здесь мы вступаем в область «сокрытия следов преступления».
Под этой рубрикой обвинителем сгруппированы следую-
374
щие факты: позднее вторичное приглашение доктора, настойчивое требование свидетельства о смерти, боязнь вскрытия,
ускорение похорон и заявление о вымышленном вымогательстве 300 рублей.
Все улики этой группы, быть может, и очень сильны и неотразимо убедительны, но только они страдают одним крошечным недостатком: к подсудимой Максименко они ровно
никакого отношения не имеют. В самом деле: за доктором был
послан Резников, как только больному на рассвете стало хуже,
если же Португалов и нашел его уже мертвым, то вовсе не потому, что «доктора звали уже к мертвому пациенту», а потому,
что прошло не менее часа, пока Португалов был разбужен и
привезен. Сомнительный эпизод с извозчиком, будто бы отпущенным Резниковым с целью затянуть время, к подсудимой
отношения не имеет и, вероятно, будет разобран защитой Резникова. Далее, просьба о выдаче свидетельства исходила не от
подсудимой, а от ее дяди и тетки – Е. и Л. Дубровиных – и вызвана была замечанием самого же Португалова, что без свидетельства хоронить нельзя.
Услышав о предстоящем вскрытии тела покойного мужа,
Александра Егоровна, по словам Дубровина и Бесклубова, не
обнаружила ни малейшего страха; если же она заплакала, то
это объясняется религиозностью подсудимой, а главное – тем
естественным чувством негодования, которое овладевает каждым из нас, когда останки близкого ему человека потрошатся и изрезываются в куски. Словами Португалова: «Пожалуй,
придется резать», все родственники были крайне возмущены,
обижены и огорчены...
Ускорение похорон нисколько не зависело от желания
подсудимой, и она о нем не обмолвилась ни одним словом. Об
том хлопотал исключительно Бесклубов, как человек, знакомый с правилами церковного распорядка. По просьбе Казанской церкви 22 октября был храмовой праздник, а потому с
похоронами следовало поторопиться. Да и самое вскрытие ус-
375
корено было с этой целью на какие-нибудь два часа, и, разумеется, не в эти два часа можно было рассчитывать скрыть следы
преступления.
Остается, наконец, заявление о вымогательстве доктором
300 рублей. Если это вымысел, то он может составить улику
лишь против одного Резникова, потому что как подсудимая,
так и Дубровин, Леонтьев и другие говорили об этом со слов
Резникова; хотя, говоря откровенно, смысл этой улики для
меня все еще довольно темен. Какую цель мог преследовать
этот вымысел? Побудить Португалова выдать необходимое
свидетельство? Но ведь избранный Резниковым способ мог
привести только к противоположному результату, так как,
озлобляя Португалова. вместе с тем он неизбежно вызывал
вскрытие трупа при участии уже полиции.
Затем следуют так называемые «улики поведения». Подсудимая, говорят нам, нисколько не была опечалена смертью
мужа и проявила полное равнодушие, проводя все время с
Резниковым, за которого собиралась выйти замуж.
К сожалению, не изобретено еще контрольного снаряда
для измерения степени горя. Чувство горя у разных людей выражается различно: одни ему предаются всецело, другие умеют
обуздать себя, третьи, по легкомыслию, скоро о нем забывают.
И далеко не всегда истинное горе облекается в креп и плерезы – иногда оно украдкой долгие годы таится под яркими и
пестрыми одеждами. Нет, нам нужна вывеска, нужны внешние
символы скорби. Но и тут мы не вправе упрекнуть подсудимую. Кто, кроме Е. Максименко, говорит о ее равнодушии, об
уликах, о поцелуях с Резниковым? После смерти – и на похоронах и несколько недель спустя – какой видели ее свидетели? По
общему отзыву, она была убита горем, плакала, «убивалась»,
«журилась», хотя правда «без причиту», как выразилась здесь
ее мать. По словам пристава Пушкарева вдова была «как бы в
состоянии столбняка»; другие говорят о совершенной ее душевной подавленности, а Гансусова засвидетельствовала перед
376
нами крайне расстроенное – и телесно и душевно – состояние
Александры Егоровны, с которой и через месяц делались еще
обмороки. И в то время, как сотне наблюдавших глаз видно
было глубокое, искреннее горе, одной Елизавете Максименко
мерещатся только объятия и поцелуи!
Почему Александра Егоровна несколько ночей провела у
Резниковых? А кто ее привел туда, кто просил Резниковых присмотреть за ней, как не брат покойного, Антонин Федорович?
А затем всякой подозрительности должны же быть разумные
пределы. Вспомните, что многочисленная семья Резниковых
помещалась в пяти комнатах, что А. Резников спал с младшим
братом,16 а Александра Егоровна с Софьей Даниловной – этой
милой, интеллигентной девушкой, домашней учительницей, с
которой так дружна была подсудимая.
Резников кому-то говорил о своем намерении жениться,
а отсюда уж и вывод, что она собиралась за него замуж. Но
слышал ли кто-нибудь от нее самой хоть слово об этом замужестве с 18-летним мальчиком, с солдатчиной в перспективе?
Быть может, Резников, соблазненный примером Максименко,
и имел виды на его вдову; быть может, с целью ограждения
себя от конкурентов-женихов и говорил о своей свадьбе как
о деле решенном, тем более, что женихи уже засуетились: явилась и сваха – Кривенкова, предлагавшая «хорошего, богатого
жениха». «У мужа и ноги не остыли, а мне замуж выходить?
Раньше года и слушать об этом не стану!», – вот что услышала
сваха от Александры Егоровны. Итак, в деле есть намек лишь
на намерение Резникова, совпадавшее – если верить свидетелю
Куколевскому – и с желаниями его матери, но причем же тут
подсудимая, которой мысль эта была совершенно чужда?
Разобрав все существенные улики обвинения, не могу
умолчать в двух фактах, значение которых, как контрулики,
представляется мне поистине громадным.
Первый из них – приглашение подсудимой двух посторонних, пользующихся в Ростове заслуженным уважением врачей
377
– Лешкевича и Моргулиса – присутствовать при вскрытия тела
ее мужа. Она не могла не знать, что цель вскрытия – определение причины смерти, не могла, конечно, не понимать, что если
два глаза Крассы еще могут просмотреть преступную причину
смерти, то шесть глаз трех врачей обнаружат ее с большей, с
утроенной вероятностью. А между тем она сама, по собственному почину, приглашает врачей-ассистентов, как бы желая
увеличить шансы раскрытия ее преступления!
В связи с этим стоит другой факт, настолько тяжеловесный, что его нельзя потрясти никакими усилиями. Я говорю
о вторичном вскрытии трупа и о проверочном химическом
исследовании, произведенных уже в марте 1889 года, после
того как первоначально законченное 31 декабря 1888 г. предварительное следствие возвращено было к дополнению. Инициатива этих следственных действий, вопреки неправильному
указанию обвинительного акта, чего не отрицает теперь и прокурор, всецело принадлежала подсудимой, которая умоляла
своих родственников ходатайствовать о новом вскрытии. По
словам Дубровиных, Леонтьева и Галкина, они старались отговорить ее от этого ходатайства, так как, вполне уверенные в
невинности Александры Егоровны они боялись и тех сюрпризов, которые иногда оказываются на вскрытии, и замедления
процесса. Подсудимой говорили: «Ты невинна – в этом мы не
сомневаемся, но разве можно поручиться за остальных окружающих, за самого покойного?» При этом ей указывали, что,
по мнению компетентных лиц, химический акт 31 октября –
незаконно составленный, недостоверный, и потому серьезного
значения иметь на суде не будет. Но А. Максименко продолжала, без колебаний, настаивать на проверочном исследовании,
убежденная в том. что муж ее умер не от отравы, что первый
анализ ошибочен. Если же все это так, если почин поверочного
анализа принадлежал подсудимой, притом вопреки настойчивым отговорам близких ей людей, то позволительно спросить,
сказался ли в этом человек невинный, ищущий спасения от
378
напрасного обвинения, или же, напротив, преступница, сама
обогащающая обвинение новыми против себя уликами? Над
этим неотразимым фактом в вашей совещательной комнате
вы, конечно, призадумаетесь не менее меня.
Защита моя приходит к концу. Я представил вам баланс
улик и оправданий и, доказав явный пассив обвинения, установил полный актив подсудимой. Приближается роковой момент постановления вашего приговора; но, убедившись доводами защиты, вы, быть может, все-таки в раздумье встанете
перед вопросом: кто же, кто отравил Н. Максименко? Существует старинное классическое правило, что наиболее вероятный преступник тот, кто в преступлении этом более заинтересован. В чьем интересе было преступление, разумея интерес в
широком смысле – материальном или нравственном.
Я старался доказать перед вами отсутствие всякого мотива к этому преступлению у А. Максименко, у которой в прошлой жизни не было повода ни к ненависти, ни к страстному
желанию избавиться от мужа, для которой смерть мужа была
несчастьем. Как бы сознавая, в каком страшном противоречии стоят подсудимые с приписываемым им преступлением,
насколько невероятен мотив его, прокурор сделал попытку
примирить это противоречие, назвав подсудимых «преступными детьми», продуктом развращенной современности.
Попытку прокурора нельзя признать удачной, а употребленный им термин правильным. Действительно, современная
позитивная школа уголовного права в Италии, при изучении
человеческой преступности и ее факторов, антропологических и социальных, выделила целую категорию «преступных
детей», как разновидность современного «преступного человека». Их преступность – продукт наследственности, воспитания и социальных условий. Дети профессиональных воров
и пьяниц, подкидыши, не законнорожденные, ютящиеся под
мостами, в трущобах, и вертепах, они создают собой контингент, обильно комплектующий ряды будущих преступников.
379
Сначала попрошайки, нищие, затем – мелкие карманные воришки, еще дальше – постоянные рецидивисты, они, ступень
за ступенью, быстро спускаются по лестнице человеческого
падения, вытравив в душе последние проблески нравственного чувства, обращаются в нравственных безразличников,
способных, в конце концов, на самое чудовищное и вместе
нередко бессмысленное злодеяние... Вот что такое «преступные дети»... Объясняет что-либо этот термин в нашем деле,
приложим ли он к подсудимым, выросшим в патриархальной
семье, в коротком прошлом которой ни одного пятна, ни одного проступка? Да, это дети, но не преступные – несчастные,
замученные дети!
Но кто же другой мог иметь интерес в смерти Н. Максименко? Бурыкова, Гребенькова? Конечно, нет. Но есть два
лица, для которых смерть Н. Максименко могла представлять
известный интерес. Одно из этих лиц – родной брат умершего,
Антонин, который знал о приобретении Николаем всего состояния, который так поспешно утвердился в правах наследства к этому стотысячному состоянию и предъявил даже иск
к товариществу Дубровиных об отчете и дивиденде. Другое
лицо – Варвара Дубровина – теща, одна из типичнейших и несноснейших в мире тещ. О неприязненных чувствах ее к зятю
шла уже речь. Не по сердцу был теще зять, и постоянное глухое недовольство ее прорывалось иногда бурными сценами; а
когда Варвара Матвеевна почувствовала, что она, вдова первой
гильдии ростовского купца Дубровина, в этом доме ничто и
что новым хозяином стал – кто же? – ее вчерашний приказчик,
конечно, не примирению ее с зятем это могло способствовать.
Мне возразят: да ведь ни Антонина Максименко, ни Варвары
Дубровиной 18 октября в доме не было! Да, их действительно
там не было. Варвара Матвеевна даже слишком долго отсутствовала, уйдя еще 17 вечером и возвратившись 19 днем, когда
зять ее был уже на столе... Но, господа, кроме виновников физических, непосредственно преступление совершающих, зако-
380
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]