Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судебные речи известных русских юристов. Часть 1
.pdf
ошибкой, сколько раздражительностью «старика» за то, что
она не обращает на него «никакого внимания», за то, что он
даже ей «противен».
Покойная Сарра по своему развитию начинала уже вступать в тот период, когда девочка становится женщиной, ей
было уже присуще женское кокетство. Во всяком случае «серьезно» она ни единому человеку на «приставания» Мироновича
не жаловалась и никаких опасений не высказывала.
В этом отношении особенно важное значение имеют для
нас показания свидетельницы Чесновой и родного брата покойной Моисея Беккера. С первой она виделась ежедневно: выбирала первую свободную минуту для дружеской болтовни и
никогда не жаловалась на «приставания» Мироновича или на
что-либо подобное. С братом она виделась периодически, но
была с ним дружна и откровенна. Никаких, даже отдаленных,
намеков на «ухаживание» или на «приставание» Мироновича
он от сестры никогда не слыхал. Равным образом и отец убитой, старик Беккер, «по совести» ничего не мог дать изобличающего по интересующему нас вопросу. Остается показание
скорняка Лихачева. Свидетель этот удостоверил, что однажды
в его присутствии Миронович за что-то гладил Сарру по голове и ласково потрепал ее по щеке. Раз это делалось открыто,
при постороннем, с оттенком простой ласки по адресу старшего к младшему (Миронович Сарре в отцы годится), я не вижу
тут ровно ничего подозрительного. Во всем можно хотеть видеть именно то, что желаешь, но это еще не значит – видеть. Из
показаний Лихачева следует заключить лишь о том, что и Миронович не всегда глядит исподлобья, что он не всегда только
бранил Сарру, а иногда бывал ею доволен и ценил ее труд и как
умел поощрял ее.
Во всяком случае вывода о том, что Миронович вечно возбуждался видом подростка Сарры и только ждал момента, как
бы в качестве насильника на нее наброситься, из показаний
этих свидетелей сделать нельзя. Других свидетелей по этому
201
вопросу не имеется. Успокоиться же на априорном наличии
непременно насильника, когда нет к тому же самого насилия,
значит строить гипотезу, могущую свидетельствовать лишь о
беспредельной силе воображения, не желающего вовсе считаться с фактами.
Именно такую «блестящую» гипотезу дал нам эксперт по
судебной медицине профессор Сорокин.
На этой экспертизе нам придется остановиться со вниманием. С ней приходится считаться не потому, чтобы ее выводы
сами по себе представлялись ценными, так как она не покоится на бесспорных фактических данных, но она имела здесь
такой большой успех, произвела такое огромное впечатление,
после которого естественно подсказывалась развязка пьесы.
Кто сомневался ранее в виновности Мироновича, после «блестящей» экспертизы профессора судебной медицины Сорокина
откладывал сомнения в сторону, переносил колебание своей
совести на ответственность все разъяснившей ему экспертизы и рад был успокоиться на выводе: «да, Миронович виновен,
это нам ясно сказал профессор Сорокин»...
Но сказал ли нам это почтенный профессор? Мог ли он
нам это сказать?
Два слова сперва, собственно, о роли той экспертизы, которую мы, истомленные сомнениями и трудностями дела, с такой жадностью выслушали вечером на пятый день процесса,
когда наши нервы и наш мозг казались уже бессильными продолжать дальше работу.
Экспертиза призывается обыкновенно ради исследования
какого-либо частного предмета, касающегося специальной области знания. Такова была, например, экспертиза Балинского и
Чечота. Им не был задан судейский вопрос: «виновна ли Семенова?», – они ограничились представлением нам заключения
относительно состояния умственной и духовной сферы подсудимой. В своем действительно блестящем и вместе строго
научном заключении профессор Балинский, как дважды два
202
четыре, доказал нам, что Семенова психопатка и что этот анормальный душевный склад подсудимой нисколько не исключает (если, наоборот, не способствует) возможности совершения
самого тяжкого преступления, особливо, если подобной натурой руководит другая, более сильная воля. Но Балинский, как
ученый и специалист, не пошел и не мог пойти далее. Он не
сказал нам, что Семенова, руководимая более сильной волей
(Безака), совершила это злодеяние – убила Сарру Беккер. Если
бы Балинский понимал столь же неправильно задачу судебной
экспертизы, как понял ее Сорокин, он бы, вероятно, это высказал. Но тогда он не был бы тем серьезным, всеми чтимым
ученым, ученым от головы до пят, каким он нам здесь представился. Он явился бы разгадывателем шарады, а не экспертом.
К мнению профессора Балинского безусловно присоединился другой эксперт, психиатр-практик Чечот, остановившись на конечном строго научном выводе: «Душевное состояние психопатизма не исключает для лица, одержимого таким
состоянием, возможности совершения самого тяжкого преступления. Такой человек, при известных условиях способен
совершить всякое преступление без малейшего угрызения совести. Ради удачи того, что создала его болезненная фантазия,
он готов спокойно идти на погибель».
Таким психопатическим субъектом эксперты-психиатры
считают Семенову. Психопат – тип, лишь недавно установленный в медицинской науке. Это субъект безусловно ненормальный и притом, как доказано, неизлечимый. Такие душевнобольные безусловно опасны и вредны и в обществе терпимы
быть не могут. Наказывать их как больных нельзя, но и терпеть в своей среде также невозможно.
Вот выводы экспертов-психиатров относительно Семеновой. Для всех очевидно, на чем эти выводы основаны – на точных и доказанных положениях медицинской науки.
С этим считаться должно, ибо это не «гипотеза», не «взгляд
в нечто» человека, обладающего лишь воображением, это на-
203
учная экспертиза людей строгой науки, перед доказательной
аргументацией которых всякий профан обязан преклониться.
Обратимся к экспертизе Сорокина. Сорокин также профессор, стало быть, также ученый человек. Но в чем его наука?
Он занимает кафедру судебной медицины; читает ее в медицинской академии для врачей, в университете – для юристов.
Я сам немного юрист, и все мы, юристы, прослушали в свое
время этот «курс судебной медицины». Мы знаем, что это за
наука. Собственно говоря, такой науки нет в смысле накопления самостоятельных научных формул, данных и положений,
это лишь прикладная отрасль обширной медицинской науки
со всеми ее специальными извилинами и деталями. И психиатрия также входит в ее область. Однако же мы позвали специалистов-психиатров Балинского и Чечота, не довольствуясь
Сорокиным и Горским. Отсюда уже ясно, что значит быть специалистом по «судебной медицине» и что представляет собой
сама наука «судебная медицина». Всего понемножку из области медицины для применения в гомеопатических дозах в крайних обстоятельствах юристом. Это – наука для врачей и юристов. Этим, я думаю, уже все сказано. Юристы воздерживаются
считать себя в ее области специалистами и по большей части в
университете не посещают даже вовсе лекций по судебной медицине. Врачи-специалисты от нее сторонятся основательно,
считая ее мало обоснованной, энциклопедией для юристов, а
вовсе не медицинской наукой. Остается она, таким образом,
достоянием господ уездных врачей, которые, как известно,
специальностей не признают и по служебным обязанностям
признавать не могут, не признают также и немногих профессоров, преподающих эту науку «врачам и юристам».
Предварительные эти справки были совершенно необходимы для того, чтобы с должной осторожностью ориентироваться в значении той судебно-медицинской экспертизы,
которую вы здесь выслушали. Она не ценна ни внешней, ни
внутренней своей авторитетностью. Раз мы призываем разре-
204
шить наши недоумения науку, она должна быть наукой. Всякий суррогат ее не только бесполезен, но и вреден.
В начале своего страстного, чтобы не сказать запальчивого,
заключения сам эксперт Сорокин счел нужным оговориться.
Его экспертиза – только гипотеза, он не выдает ее за безусловную истину. К тому же главнейшие свои доводы он основывает
на данных осмотра трупа по следственному протоколу, причем
высказывает сожаление, что исследование трупа произведено
слишком поверхностно. Эксперт к тому же чистосердечно заявляет, что эти дефекты предварительного следствия лишают
его экспертизу возможности с полной достоверностью констатировать весь акт преступления.
Но если так, то не было ли бы логичнее, осторожнее и целесообразнее и не идти далее такого вступления? Ужели задача
экспертизы на суде – строить гипотезы, основанные на данных, «не могущих быть с полной достоверностью констатированными?». Нельзя же забывать, что здесь разрешается не
теоретический вопрос, подлежащий еще научной критике, доступный всяческим поправкам, а разрешается вопрос жизненный, практический, не допускающий ни последующих поправок, ни отсрочки для своего разрешения. Речь идет об участи
человека!
Эксперт, открыв в начале своего заключения предохранительный клапан заявлением о том, что он строит лишь гипотезу, понесся затем уже на всех парах, пока не донесся, наконец,
до категорического вывода, что Миронович и насилователь и
убийца. Демонстрации почтенного профессора над знаменитым креслом, в котором найдена была покойная Сарра, выдвинутом на середину судебной залы при вечернем освещении, очень напоминали собой приемы гипнотизма и, кажется,
вполне достигли своей цели. После царившего дотоле смятения духа все замерли в ожидании зловещей разгадки, и разгадка самоуверенно была дана почтенным профессором. Всеми было забыто, что, по словам того же профессора, он дает
205
лишь гипотезу; оговорку приписывали лишь его скромности и
поняли, что он дает саму истину.
Во всю мою судебную практику мне не случалось считаться с более самоуверенной, более категорической, и вместе с
тем, менее доказательной экспертизой!
В самом деле, отбросим на минуту вывод и остановимся
на посылках блестящей экспертизы профессора Сорокина.
Первое, основное положение экспертизы Сорокина – кресло. Нападение было сделано на кресле, на котором Сарра Беккер и окончила свою жизнь. Ударом по голове предшествовала
как бы попытка удушить платком, найденным во рту жертвы.
Таким способом, по мнению эксперта, грабитель никогда не
нападает. Грабитель прямо стал бы наносить удары. Поэтому
эксперт высказывает уверенность, что в данном случае существовала попытка к изнасилованию. Вы видите, как ничтожна
посылка и какой огромный вывод!
Но какая наука подсказала эксперту, что грабитель никогда так не нападает? Я думаю, что грабитель нападает так, как
по данным обстоятельствам ему это наиболее удобно. Если
таким грабителем была Семенова, втершаяся первоначально
в доверие девочки (вспомните, что в тот именно вечер Сарра с какой-то неизвестной свидетелям женщиной сидела на
ступеньках лестницы перед квартирой), проникшая в квартиру с ведома и согласия самой Сарры, то и нападение и самое
убийство должно было и могло случиться именно тогда, когда девочка беззаботно сидела в кресле и менее всего ожидала
нападения. Имея в виду, что Семенова имела лишь некоторое
преимущество в силе над своей жертвой, станет понятной та
довольно продолжительная борьба, которая велась именно на
кресле. Значительно более сильный субъект сразу бы покончил со своей жертвой. Навалившись всем туловищем на опрокинутую и потому значительно обессиленную Сарру, Семенова должна была проделать именно все то, что относил эксперт
на счет насилователя – Мироновича.
206
На предварительном следствии Семенова (не будучи знакома с протоколами предварительного следствия) так приблизительно и рисовала картину убийства. Она совершила его на
том самом кресле, которое демонстрировал эксперт.
Спрашивается, в чем же неверность или невероятность
подобного объяснения Семеновой, фотографически отвечающего обстановке всего преступления? Зачем понадобился мнимый насилователь, когда имеется налицо реальная убийца?
Но кресло и попытка к задушению достаточны для эксперта, чтобы отвергнуть мысль о нападении грабителя и доказывать виновность Мироновича. Семенову, непрофессиональную
грабительницу, которая могла пустить в ход и непрофессиональный способ нападения, опровергнув тем все глубокомысленное соображение эксперта, профессор Сорокин просто-напросто отрицает. Он не верит ее рассказу, не верит, чтобы она
могла совершить это убийство, чтобы у нее могло хватить на
это даже физической силы. Это последнее соображение эксперта лишено уже всякого доказательного значения, так как он
даже не исследовал Семеновой. Эксперты-психиатры, хорошо
ознакомленные с физической и психической природой Семеновой, наоборот, подобную возможность вполне допускают.
Итак, мы видим, что заключение профессора Сорокина, – действительно гипотеза. Гипотеза, как более или менее
счастливая догадка или предположение, ранее чем превратиться в истину, нуждается в проверке и подтверждении. Такой проверки и такого подтверждения нам не дано. Наоборот,
я нахожу, что даже судебно-медицинская экспертиза предварительного следствия в достаточной мере ее опровергает. Три
судебных врача, видевших самый труп на знаменитом отныне
кресле, производивших затем и вскрытие трупа, высказались
за то, что смерть Сарры последовала от удара в голову и была
лишь ускорена удушением. При этом они положительно констатировали, что никаких следов покушения на изнасилование
не обнаружено.
207
Настаивая на «попытке к изнасилованию», эксперт Сорокин упускает совершенно из виду все естественные проявления сладострастия и полового возбуждения. Уж если допускать, что Миронович проник ночью в кассу под предлогом
сторожить ее, и Сарра его добровольно впустила, то не стал
бы он сразу набрасываться на девочку, одетую поверх платья
в ватерпруф, валить ее на неудобное кресло и затем, не сделав даже попытки удовлетворить свою похоть, – душить. Раз
проникнув в помещение кассы, чтобы провести в ней ночь, он
был хозяином положения. Он мог дождаться пока Сарра разденется, чтобы лечь спать, мог выбрать любую минуту, любое
положение. В комнате, кроме кресла, был диван, но для изнасилования избирается именно неудобное кресло. В качестве
сластолюбца, забравшегося на ночлег вблизи своей жертвы,
Миронович, конечно, обставил бы свою попытку и большим
удобством и комфортом.
Ключ от входной двери найден в кармане ватерпруфа Сарры. Насилование и убийство производится, таким образом,
при открытых дверях. Это могло случиться при случайном нападении, но не при обдуманной попытке к сложному акту изнасилования. Мало того, если бы Миронович был виновником
убийства, он, конечно, сумел бы придать обстановке кассы все
внешние черты разграбления. Он разбил бы стекла в витринах,
раскидал бы вещи Но истинный грабитель берет лишь самое
ценное, по возможности не делая лишнего беспорядка, не оставляя никаких следов грабежа.
Ключ от двери в кармане убитой Сарры, надетый на
ней ватерпруф и недоеденное яблоко в кармане того же ватерпруфа дают мне основание считать, что на нее напали
тотчас же, как она вошла в квартиру, впустив за собой с доверием своего убийцу. Если та женщина, которая сидела на лестнице с Саррой, была Семенова, если, доверяясь
ей как женщине ее впустила за собой Сарра, то ясно, кто и
убийца.
208
Итак, с экспертизой Сорокина можно покончить. Она не
отвечает ни строгим требованиям науки, ни фактам, ни еще
более строгим требованиям судейской совести. Ваш приговор
не может покоиться на гипотезе, в нем должна заключаться
сама истина.
Но где же и как ее еще искать? Пока все поиски в смысле установления виновности Мироновича, согласитесь, были
бесплодны.
Отметьте это в вашей памяти, так как теперь нам предстоит перейти в последнюю область улик, которыми пытаются
еще закрепить виновность Мироновича.
На предварительном следствии спешили выяснить, где находился Миронович в ночь совершения убийства. Оказалось
(на первых порах – как значится в обвинительном акте), что
Миронович, вернувшись домой в обычное время, провел всю
ночь в своей квартире, никуда не отлучаясь. Дворник Кириллов и все домашние Мироновича, спрошенные врасплох на
другой же день, единогласно заявили, что хозяин провел ночь,
как и всегда, дома, рано лег спать и до утра решительно никуда
не отлучался.
Но вот неожиданно появляется свидетельница Егорова,
проживающая в доме, где совершилось убийство, со странным,
чтобы не сказать зловещим, показанием. Ей неведомо с чего
«припомнилось» вдруг, что в самую ночь убийства она видела
шарабан Мироновича, запряженный в одну лошадь, стоящим,
как и всегда, у ледника дома, внутри двора. Обыкновенно Миронович здесь ставил лошадь, когда приезжал без кучера и затем отправлялся в кассу ссуд.
Показание представлялось тем более сенсационным, что
решительно никто в доме, кроме Егоровой, шарабана ни в ту
ночь, ни ранее не видал. Для того чтобы въехать во двор, пришлось бы будить дворника, отворять ворота. Наконец, было
бы истинным безумием въезжать ночью в экипаже в населенный двор для смелой любовной эскапады. К показанию своему
209
Егорова, по счастью, добавила, что в ту ночь она «очень мучилась зубами», всю ночь напролет не спала, но положительно
«припоминает», что это было именно в самую ночь убийства.
Ранее она неоднократно видела шарабан Мироновича на том
же самом месте, но бывало это всегда днем; раз только случилось видеть ночью.
Показание это само по себе столь неправдоподобно, что
обвинению, казалось бы, следовало от него разом отступиться.
Мало ли что может привидеться дряхлой старухе, измученной
зубной болью и бессонницей, в глухую, темную ночь. Лошадь
и шарабан Мироновича ежедневно стояли перед ее окнами на
одном и том же месте и, по простому навыку зрения, могли ей
померещиться в бессонную ночь. Во всяком случае полагаться
на подобное удостоверение представлялось бы более чем рискованным.
Но обвинение пытается его укрепить. Оно ссылается на
заявление плотника Константинова, ночевавшего в дворницкой дома Мироновича, который удостоверяет, что на звонок
входил (в котором часу, он не помнит) дворник Кириллов, который потом говорил, что распрягал хозяйскую лошадь. Но
ведь вся сила этого показания сводится лишь к тому, в котором это было часу. Если это имело место около девяти часов
вечера, то показание Константинова ни в чем не расходится ни
с действительностью, ни с показаниями других свидетелей. Из
его показания выходит только, что он уже спал, когда раздался звонок. По показанию его же семьи и дворника Кириллова, Константинов, будучи немного выпивши в этот день, залег
спать ранее восьми часов.
Миронович вышел из кассы в половине девятого, к девяти он и должен был вернуться домой. Его энергичный хозяйский звонок, очевидно, и разбудил Константинова. Затем, по указанию дворника Кириллова, Миронович уже
никоим образом без его ведома не мог бы вновь запрячь
лошадь и выехать со двора, потому что ключи от конюш-
210
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]