Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судебные речи известных русских юристов. Часть 1
.pdf
ги рекомендованного ею адвоката, «ей (то есть Палем) везде
было отказано».
Но этим не кончились злоключения Палем, и «судебнополицейский» азарт самого Довнара, руководимый предусмотрительной тактикой неявившегося сюда на суд, хотя и вызывавшегося в качестве свидетеля, адвоката, к тому времени
еще не остыл. 12 февраля 1894 г. через агента сыскной полиции
Красова, дававшего нам здесь свои показания, у Палем отобрали письма, ее собственные письма, писанные ей Александром
Довнаром, и несколько писем к ней его матери, Шмидт. Представляю вам судить, господа присяжные, о значении подобного шага. Если мои письма «ровно ничего не доказывают», если
мое дело правое, если я чист и прав, то пусть их читают хоть
на площади. Чем больше людей их прочтет разом, тем быстрей разойдется молва о моей правоте. Казалось бы так. Стало
быть, письма что-нибудь доказывали. Красов, на что уж, кажется, человек по своей профессии притерпевшийся, а и тому
было немножко жутко исполнять поручение. Уж очень плакала, очень убивалась Ольга Васильевна; она целовала письма
Довнара и, рыдая, говорила: «И это она (разумея мать) у меня
отнимает!».
Живой обмен мыслей по поводу победы, столь блистательно и столь решительно одержанной над беззащитной женщиной, возникший тотчас в переписке между сыном и матерью,
вам, наверное, присяжные заседатели, памятен: «судебно-полицейские» усилия, о которых столь демонстративно Довнар
писал Шмидт, наконец, увенчались успехом. Возникал еще
только вопрос, нельзя ли повлиять и на Кандинского, чтобы
он с своей стороны «поменьше давал денег Палем», в расчете,
что при таких условиях она вынуждена будет «сойтись» с кемнибудь, то есть попросту идти на содержание. С точки зрения
матери, обменивающейся насчет этого задушевными своими
мыслями с сыном, для окончательного «исхода дела» это было
бы «самое полезное».
281
Шли при этом, впрочем, и более благодушные, под конец
лишь несколько обострившиеся переговоры матери с сыном о
том, не поднести ли столь успешно действовавшему адвокату,
сверх положенного ему вознаграждения, еще какой-либо «приличный» подарок или хотя бы «сотню дорогих сигар». Практические соображения Александры Шмидт, однако, и здесь
взяли верх. Она находила, что, во-первых, «Палем все-таки не
выслали из Петербурга» и что, таким образом, высший результат ходатайства все же должен почитаться неосуществленным;
во-вторых, что уплаченного деньгами гонорара, по ее мнению,
вполне достаточно и что, наконец, в-третьих, она (в качестве
тонкого знатока людских слабостей) знает отлично, что «эти
господа» (то есть адвокаты) любят иногда щегольнуть великодушием, защищая дело «из одной только чести»... Адвокат,
который вышеуказанным образом защищал дело Александра
Довнара, по благородному убеждению его матушки, действовал главным образом «из чести». Он поквитался за это подарком и сигарами... Но «честь», приписываемая ему Шмидт, разумеется, осталась при нем.
Кандинский, тот не внял внушениям Шмидт; он действительно, к чести его, не только не отвернулся от Палем в трудных
обстоятельствах, но, наоборот, успокаивал ее, как умел; советовал «бросить все», оставить Петербург и возвратиться в Одессу.
В конце февраля Палем побывала в Одессе. Кандинский ахнул,
увидев ее. Она была на себя не похожа. Желтое лицо с провалившимися, лихорадочно блестящими глазами возбуждало и
ужас и сожаление. Она состарилась за одну зиму на несколько
лет. Другого разговора, как о монастыре и о самоубийстве, у
нее не было. Тщетно Кандинский пытался отвлечь ее мысли,
заставить ее чем-нибудь интересоваться, – она ничего не слушала, ничего не понимала. Пробыв несколько дней в Одессе,
она «безумно стосковалась» и помчалась опять в Петербург.
Тут и начинается последний акт печальной драмы. Вам
уже недолго дарить меня вниманием.
282
Должен ли я перечислять отзывы всех врачей, прошедших
перед нами, называть свидетелей: Пастернацкого, Морица,
Зельгейма, Твирбута и других, чтобы иметь право сказать, что
в эта время в лице подсудимой Палем мы имеем дело, несомненно, с нервнобольной. Сам эксперт Рукович, полицейский
врач, вызванный обвинительной властью, не смеет отрицать
этого. На основании всего прошлого подсудимой он, напротив, сам констатирует у нее наличность истерии и особого,
несомненно, болезненного неврастенического состояния. В
качестве эксперта, дающего здесь свое «научное» заключение,
он лишь провозглашает абсолютную разграниченность двух
самостоятельных сфер – нервной и психической деятельности
человека. Он выражается весьма категорично, утверждая, что
констатированные им нервные болезни у Палем (неврастения
и истерия) не имеют ничего общего с психической деятельностью субъекта вообще.
Не слишком ли категорично, не слишком ли самоуверенно сказано? Суд отказал мне в вызове более авторитетных
специалистов по нервным и душевным болезням, находя,
что вопрос исчерпан и исчерпан отрицательно, в смысле отсутствия какого-либо болезненного психоза у подсудимой.
Пусть так!
Да позволено мне будет, однако, не согласиться с заключением Руковича в той его части, где он возводит глухую стену
между болезненностью нервной и психической. Не надо быть
медиком, чтобы понимать, что живой организм не складная
машина, которую можно развинтить по частям. Нельзя снять
голову, достать сердце, выложить нервы и сказать, что это и
есть живой организм. Всякому понятно, что если мозг воспринимает ощущения и раздражения нервами и если нервы
больны, то раздражения и ощущения не могут передаваться
по таким проводникам правильно. Здесь светит электричество, – конечно, не те проволоки, которые идут по стенам, – но
попробуйте надрезать, – останемся в темноте.
283
Я вовсе не хочу этим сказать, что подсудимая абсолютно
сумасшедшая или безумная. Совсем нет. Я только утверждаю,
что, задолго до катастрофы, нервная ее болезненность констатирована несомненно. Оценивая все эти поступки, все ее
душевные движения, упускать это из виду невозможно. Упади
все события, о которых я вел речь, на здоровую почву, на организм жизнедеятельный, нормальный, легко стряхивающий с
себя все гнетущие, тяжелые ощущения, картина, наверное, получилась бы совершенно иная. Но мы имеем дело с субъектом
болезненно нервным, измотавшим последние остатки своих
душевных сил. Такой вы ее и берите, отправляясь на поиски
того, с чем мы должны иметь дело на почве юридических фикций и построений.
Прокурор утверждает, что тут самое грозное убийство, убийство с заранее обдуманным намерением, убийствоместь. Но ведь месть злорадствует, месть торжествует, в этом
ее пища. А между тем секунду вслед за тем, она спешит убить
и себя, самоё себя отдать в пищу червям. Какая месть! Когда
было злорадствовать, когда торжествовать? И еще не просто
месть, а «преднамеренная», «заранее обдуманная». Что же,
спрашивается, тут «обдуманно»? Говорят: «заманила его под
вымышленным предлогом». Хорош «вымышленный» предлог... Постель смята, вся ночь проведена вместе, на стене – эсмарховская кружка. Спрашивается, для чего бы понадобилась
еще и эта последняя прозаическая предосторожность, если бы
«заранее» было решено умереть и убить. Нет, господа присяжные заседатели, с этим обвинением в преднамеренном убийстве вам нечего делать; от него отступился даже представитель
гражданского иска, поверенный матери убитого.
Далее следует также умышленное, также намеренное, но
лишь возникшее по внезапному умыслу убийство на почве
нормального, здорового (физиологического, а не патологического) аффекта, то, что нашим законом именуется «в запальчивости и раздражении». Это также преступление тяжкое, и
284
с ним считаться надо. Человек, совершивший его сознательно,
вполне ответствен за свои действия. Подсудимая утверждает,
что она не хотела убить Довнара, намерения покуситься на его
жизнь не было, она стреляла, не помня себя, и, увидев, что он
убит, решила покончить с собой.
С десяти часов вечера 16 мая до четырех часов следующего дня они оставались вдвоем, с глазу на глаз. Свидетелем между ними был один бог. Какое же право мы имеем безусловно
отвергать ее объяснение? Если дело было именно так, как она
объясняет, – она не убийца, она несчастная, мы над ней рыдать
должны, как рыдала с ней вместе запертая в камере арестантка Гордина, которой она не раз говорила: «Подумай, какая я
несчастная и какой на мне грех: я не хотела, а рука моя убила
человека, и человека любимого!.. »
Докажите же, что она убийца, что она хотела этого
убийства!
А револьвер, возразят мне, револьвер, который она обрела заранее? А некоторые ее выражения и слова, сказанные до
и после убийства? А фраза, знаменательная фраза, произнесенная ею в присутствии прибывшего в гостиницу пристава:
«Рано или поздно это должно было случиться!» Случилось,
стало быть, это и было именно то, чего она хотела.
Придется опять вернуться к анализу фактов, опять серьезно и добросовестно вдуматься в обстановку, в которой
совершилась двойная беда: убийство и покушение на самоубийство.
Мы знаем, что с марта (после своей одесской поездки)
подсудимая поселилась в одном из номеров людного ПалеРояля. В этом каменном мешке, в комнате пятого этажа она
поселилась настоящей отшельницей. При ней, в качестве прислуги, стиравшей ей белье, Анна Власова поместила свою четырнадцатилетнюю дочь Софью Власову. Девочка жила в одной комнате с «барышней», и от нее мы знаем подробно, как
проводила время Палем, каковы были ее думы и заботы. Она
285
много молилась, часто плакала, иногда работала, читала, гадала на картах. Каждый день около часа дня ездила в Казанский
собор и брала девочку с собой. Там она опускалась на колени и
подолгу не поднимала головы. Дома в ее обстановке на первом
плане были чтимые ею образа и фотографический портрет
отца Иоанна Кронштадтского с собственноручной его надписью. Рядом с этим при ней всегда был револьвер.
По показанию Будковской, которая принимала в ней некоторое участие, недели за две до убийства Палем была у нее,
заходила на несколько минут. Свидетельница заметила очень
тревожное и мрачное ее настроение. Она попробовала было
заговорить с ней о Довнаре, старалась ее успокоить, говоря,
что уж из одного самолюбия покинутая женщина должна бы
побороть себя или хоть сделать вид, что переносит разлуку
равнодушно; но Палем расплакалась, перебила ее тоном, в котором Будковская почувствовала предвестие какого-нибудь
ужасного несчастья, и сказала ей: «Прощайте, не поминайте
меня лихом. Помолитесь обо мне!» Будковская тогда же поняла, что Ольгу Васильевну преследует идея о самоубийстве и
что она борется с ней.
Кажущаяся двойственность в настроении молодой женщины не должна смущать нас. С одной стороны, – молитва,
с другой – револьвер. Лишь с первого взгляда это может казаться несовместимым. Когда человек уже весь во власти глубокого упадка духа, когда он изнемогает под бременем своих
мучительных сомнений, и вера и отчаяние одинаково близки,
одинаково доступны ему. Весь вопрос – что пересилит, чьей
отдастся он власти.
Вы знаете, что револьвер она первоначально приобрела
еще в Одессе. Это был дрянной, грошовый бульдог, купленный ею за 14 рублей. За эту цену нельзя иметь порядочного револьвера. Недели за две до 17 мая она обменяла его в магазине
Лежена на небольшой, вполне исправный револьвер системы
«Смит Вессон». Можно твердо решиться на самоубийство и
286
сознательно идти на него, но искалечить себя, только поранив,
благодаря случайности дрянного оружия, согласится не всякий. Этого и боялась Палем. Она слышала и от Довнара, что
ее револьвер-бульдог никуда не годится. На эту тему разговор
подсудимая, по ее словам, вела с убитым в последний раз не
далее, как недели за три до происшествия. Нам, знающим все
подробности дела, и это приводимое ею обстоятельство не
может представиться невероятным; оно нам не кажется даже
странным. Достоверно известно, что в этот последний период
их отношений они действительно встречались, виделись, не
говоря уже о том, что они очень часто переписывались. Благодаря показаниям студента Панова, письмам, найденным
при обыске в комнатах Довнара и Палем, а также некоторым
письмам этой последней, отобранным также при обыске у
Кандинского, мы можем с достаточно жизненными подробностями восстановить картину тех отношений, которые установились между Палем и Довнаром на протяжении последних
двух месяцев и которые продолжались вплоть до 16 мая. Довнар поселился в Демидовом переулке, в квартире Аничкова.
По показанию последнего, здесь Палем никогда не виделась с
Довнаром. Но письма получались и по почте и через посыльного, и он отвечал на них. По показанию девочки Сони Власовой, раз или два Ольга Васильевна ездила в Демидов переулок
вместе с ней. Она заходила в квартиру Аничкова с запиской,
после чего какой-то молодой господин выходил к Палем. Они
о чем-то тихо разговаривали, как бы условливались, и Палем
возвращалась назад. Панов, стоявший в то время особенно
близко к Довнару, положительно удостоверяет, что в то время они виделись и даже сходились от времени до времени на
«свидания».
Зная всю предыдущую их трагикомедию, Панов дивился
и спрашивал Довнара, как могло «это» продолжаться, когда
Палем всего месяц назад подавала столь оскорбительную для
его, Довнара, чести жалобу министру путей сообщения. Дов-
287
нар поспешил переменить разговор, причем, однако, заметил:
«Мало ли что! Да она это так, от отчаяния подавала».
В высшей степени ценная фраза покойного, едва ли не разом озаряющая всю глубину той несомненной привязанности
к нему Палем, в которую до конца верил и не мог не верить сам
Довнар.
На письменном столе убитого было найдено множество
ее писем за последнее время. Над этими не всегда выдержанными в смысле стиля и орфографии посланиями пытались
поглумиться, подчеркивая их малограмотность. Для меня же
именно эта их малограмотность и ценна. Виртуозность стилиста может иногда замаскировать ложь, скрасить и невыгодную правду, ну, а уж здесь все начистоту. Если бы даже хотела,
не сумела бы! И что же: прозвучала ли при чтении этих писем
хотя бы одна фальшивая нота, слышалась ли в них замаскированная злоба, чуялась ли худо скрытая жажда мести? Ничего
похожего. От начала и до конца письма эти – берущая за сердце тоска по любимому человеку. Звучат они просто, задушевно, как может звучать только искреннее чувство. Он занят экзаменами; она заботится тем временем о переделке его пальто,
шлет ему перышки от ее «птичек» на счастье и не тревожит его
призывами на свидание. Панов говорил нам, что недели за две,
за три до убийства они ездили вместе на острова. Она заложила для этого некоторые свои вещи, и вот в ее письме попадается такая фраза: «Милый, я так счастлива, я так много дышала
тобою вчера!». Он ей нужен, как воздух! Мы имеем указание,
что не только она ему, но и он ей назначал иногда свидания.
Раз его письмо не застало ее дома, она с девочкой Соней ездила
в баню. И вот, на другой же день она шлет ему полное отчаяния послание, в котором не находит слов, чтобы выразить всю
свою обиду на то, что она не пришла на его зов.
В то же время, по единогласному отзыву всей прислуги Пале-Рояла, Палем ведет совершенно монашеский образ
жизни. Ни один мужчина не переступает порога ее комнаты.
288
Она не ночует дома только в тех редких случаях, когда этому
событию в течение дня предшествует гонка двух посыльных,
занимающих свои посты у Демидова переулка и на углу Пушкинской и Кузнечного. Еще за три дня до убийства такое экстраординарное происшествие имело место.
«А револьвер?» – спрашиваете вы. При таких свиданиях – причем же револьвер? Во все это время он был неизменно с ней. Отчасти ей нельзя было бросать его в номере, так как там оставалась девочка, отчасти она намеренно,
если хотите, сознательно «носилась» с ним. В том ее душевном состоянии, о котором мы уже достаточно говорили, это
был ее верный друг, верное прибежище, к которому можно
всегда, во всякую минуту прибегнуть, раз станет уж очень
невыносимо.
В конце поста она говела и для причастия заказала себе
белое платье. Из намеков в письме к Кандинскому можно заключить, что она глядела на это белое, разложенное перед ней
красиво сшитое платье, «словно подвенечное» для ее «несчастной свадьбы», и думала, оно станет погребальным саваном.
Мысль о самоубийстве ее не покидала, скажу больше, – она
преследовала ее.
И, насколько мы можем судить по намекам свидетеля Панова, покойный Довнар знал об этой ее «игре» с револьвером и
даже не раз говорил с ним по этому поводу. Сама Палем положительно удостоверяет, что для Довнара не было тайной, что
она хочет застрелиться. Верил ли он ей безусловно или нет, не
берусь решить, но только все же слепота его в значительной
мере непонятна. Он словно дразнил ее, подбодрял ее: «Где тебе!
Не застрелишься – комедия!».
Не допускаю, не хочу допустить и на секунду мысли, чтобы при этом где-нибудь, даже в самом злом и самом потаенном изгибе его души шевелилось злорадное ожидание: «А чего
доброго застрелится, от нее станется.., тем лучше, разделаюсь
навсегда». Это было бы слишком ужасно.
289
Но я вас спрашиваю, что такое с его стороны эти свидания,
все эти уступки после всего, что было? Ведь разойтись окончательно он, по-видимому, давно решил. После экзаменов, которые кончились в мае, опять предстоял отъезд. Предстояло расстаться, решено было и раньше порвать раз и навсегда. Ведь
не мальчик он был, ему шел двадцать шестой год. Студентоммедиком ему было отвратительно и жутко копаться во внутренностях мертвого человека. Как же не щадил он живого? Как
мог он не понимать, что живое мясо, уже если его резать, надо
резать разом, а не пилить его, не мучить, не истязать. Ведь пред
ним было живое существо... Палем на ногах уже шатало; достаточно было дуновения, чтобы ее свалить, а он твердил ей
все свое: «игра!».Или, может быть, моя догадка неверна, и я
клевещу на покойного? Я был бы рад. Может быть, в глубине
его сердца, напротив, шевелились иногда раскаяние и обида на
самого себя за все зло, которое он причинил этой несомненно
его любившей женщине. Может быть, не смея самому себе в
том признаться, он все еще любил ее и втайне проклинал себя
за то, что так малодушно, так позорно поддался в отношении
к ней чужому руководству и чужому влиянию. Как знать! Есть
одна фраза, брошенная им однажды Панову, над которой хотелось бы призадуматься.
Зная экзальтированный характер Палем и то, что она вечно носит с собой револьвер, Панов как-то предостерег Довнара. Он советовал ему не ходить на подобные свидания, говоря,
что она легко может застрелить его. Вот что он отвечал на это
Панову: «Я был бы рад, если бы это случилось; только разом,
без страданий». С этого свидания он вернулся благополучно,
но слова его оказались пророческими: он действительно умер
разом и без страданий.
Теперь и рассудите, как же это случилось в злополучное
17 мая. Как случилось?
Ставьте рядом все, что угодно: намеренность, случайность, неосторожность, – результат будет один, а мы только и
290
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]