Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судебные речи известных русских юристов. Часть 1
.pdf
ложений. Чем глубже станет проникать ваш разум, чем шире
распахнется ваше сердце, тем ярче, тем светлее выступит в
этом деле нужное и главное, что ляжет в основу не механической только работы вашей памяти, а творческой, сознательной
духовной работы вашей судейской совести.
Для каждой творческой работы первое и главное условие – внутренняя свобода. Если предвзятые положения вами
принесены уже на суд, моя работа будет бесплодна. Это предубеждение, враждебное судейскому убеждению, вызовет в
вас только сухое раздражение против всего, что я скажу вам,
против всего, что я могу сказать в качестве защитника Палем.
Бесплодная и тяжкая работа! Она только измучает нас. Второе
и главное условие правильности вашей судейской работы – осторожное критическое отношение к материалу, подлежащему
вашей оценке, – также будет вами забыто. Все заменит собой
готовый шаблон, готовая схема предвзятых положений, которыми именно в деле, подобном настоящему, так соблазнительно и так легко щегольнуть. Для этого не нужно ни напряжения
ума, ни колебаний совести, не нужно даже детального изучения
обстоятельств дела. Достаточно одной только самоуверенной
смелости. И в положении защитника сенсационно кровавого и
вместе «любовного» дела, где фигурирует «покинутая», пожалуй, «обольщенная», пожалуй, «несчастная», во всяком случае
«так много любившая и так много страдавшая» женщина, – готовый шаблон, ходячее положение с некоторым расчетом на
успех могли бы быть выдвинуты перед вами. Защитительная
речь могла бы явиться живописной иллюстрацией, вариацией на давно знакомую тему: «ей отпустится много за то, что
она много любила!» Самый треск двух эффектно и бесстрашно
повторившихся от нажатия женской руки выстрелов мог бы,
пожалуй, в глазах защиты кристаллизовать весь химический
процесс любовно-трагического события чуть ли не в кристалл
чистейшей воды. Можно было бы при этом сослаться, кстати,
в смысле сочувственного подтверждения развиваемой теории,
221
на трепетные женские руки, тянувшиеся к больничной койке
Палем, чтобы с благодарностью «пожать руку убийце». Вместе с защитой преступницы это было бы попутно и апологией
преступления. Свидетельствуя о значительной адвокатской
близорукости, подобная попытка навязать вам такое предвзятое положение должна была бы, несомненно, быть вами отвергнута с неподдельным негодованием.
Но рядом с этим и всякая иная попытка провести вашим
приговором лишенный жизненной правды парадокс или сухой, мертвенный шаблон, откуда бы такая попытка ни исходила, должна встретить с вашей стороны столь же решительное
противодействие. Такой шаблон, совершенно равноценный
первому, только что намеченному мной, здесь и пытались проводить. Не справляясь с фактами, мало того, – совершенно игнорируя их, пытались во что бы то ни стало идеализировать
покойного Довнара, чтобы отстоять положение, что он явился
жертвой, систематически затравленной Палем. И все это строилось исключительно на каком-то отвлеченном академическом положении, что он был еще в возрасте «учащегося», она
же по метрическому свидетельству двумя годами старше его.
Когда сталкивались с фактами весьма некрасивыми, не подлежавшими фактическому опровержению, их старались обойти
или устранить столь же академичными, лишенными всякой
жизненной правды положениями.
Выяснилось целым рядом свидетельских показаний, что
покойный, скромный и приличный на людях, не стеснялся в
присутствии бесхитростной прислуги проявлять довольно
жесткие черты своего характера. Иногда он избивал Палем до
крови, до синяков, пуская при этом в ход швабру; однажды
изломал на ней ножны своей старой шашки студента-медика.
Это отвергается, и какими же соображениями? Довнар был
будто бы для этого физически слишком слаб, как о том свидетельствуют два его друга-товарища: Панов и Матеранский.
Пришлось прибегнуть к заключению врача-эксперта, произ-
222
водившего осмотр его трупа, для того, чтобы оградить показания четырех свидетельниц, бывших в услужении Довнара и
Палем (Садовской, Тютиной, Шварковой и Гусевой), от подозрения в лжесвидетельстве. Хотя, спрашивается, во имя чего
и в чьих интересах стали бы эти простые женщины сочинять
небылицы и так грубо нарушать святость присяги? Эксперт
удостоверил нам (то же самое подтверждает и медицинский
акт осмотра трупа), что покойный Довнар, будучи умеренного телосложения, тем не менее был правильно развит, обладал
нормальной физической силой, и говорить о его бессилии маневрировать шваброй или разбить в куски старые ножны грошовой шашки – наивно и смешно.
Та же прислуга удостоверила нам, что еще в 1892 году, в
период совершенно мирного сожительства на одной квартире
Довнара и Палем, Довнар после какого-то кутежа и ночи, проведенной вне дома, вскоре заболел таинственной болезнью. Он
скрывал ее от Палем до тех пор, пока не заболела, наконец, и
она. Тогда они оба стали лечиться. Этому не хотели верить. Искали косвенного опровержения этого обстоятельства в письме, представленном Матеранским, хотя, казалось бы, это письмо только подтверждало правильность показания прислуги. И
что же оказалось? Вскрытием трупа покойного установлен не
только след бывшей приблизительно два года назад болезни, о
которой говорила нам здесь стиравшая у них белье свидетельница Тютина, но установлено также существование новой болезни, не излеченной окончательно к моменту его последнего,
как вы знаете, все еще «любовного» свидания с Палем.
Относительно «ученического возраста» Довнара также
существует значительная идеализация. Факт тот, что он погиб на двадцать шестом году своей жизни. С Палем его роман
продолжался около четырех лет, стало быть, и возник он, и
продолжался, и так печально кончился во всяком случае уже
в период полного его гражданского совершеннолетия. Но что
такое возраст сам по себе? Бывают дети до седых волос, неис-
223
правимые и благородные идеалисты, которые не хотят знать
прозы жизни и не знают ее, несмотря ни на какой житейский
опыт. Таков ли был покойный Довнар?
Постигаю всю щекотливую ответственность за характеристику нравственной физиономии покойного, которую мне
предстоит сделать. Мать убитого, Александра Михайловна
Шмидт, в лице своего поверенного разрешила здесь «нападать»
на умершего ввиду того, что именно в лице этого поверенного она предусмотрела возможность и необходимость отражения всякого неправильного «нападения». Это выражение было
бы неуместно в моих устах: я не призван делать на кого-либо
«нападения», я только защищаю подсудимую. И, чтобы самому себе раз и навсегда отрезать пути к произвольным и пристрастным выводам, я не буду пользоваться для характеристики покойного Довнара иным материалом, кроме собственных
его писем, и притом предоставленных к следствию его же матерью, к которой все они писаны. Таких писем шестнадцать.
В трехлетней переписке их должно было накопиться гораздо
больше, но мне именно важно и ценно то, что сортировка этих
писем сделана самой Шмидт, что они находятся в нашем распоряжении не только вследствие ее собственного желания, по
ее санкции, но даже и по ее собственному выбору. Это ограждает нас от всяких нареканий в пользовании ненадежным или
сколько-нибудь сомнительным материалом.
Какой же личностью обрисовывается перед нами покойный Александр Довнар в этих собственноручных его задушевных посланиях к матери в том 22- и 25-летнем «ученическом»
возрасте, который протекает для него в Петербурге?
Все мы были молоды, и многие из нас помнят и любят
свою молодость за ту горячую волну светлых снов и золотых
надежд, которым никогда не суждено было сбыться.
Довнара, с первых шагов его в Петербурге, мы застаем
чуждым каких бы то ни было, не говорю уже несбыточных мечтаний, но просто молодых и радужных надежд. Желания его
224
предусмотрительны, средства практичны, приемы осторожны
и целесообразны. Ему не нравится возиться над трупами покойников, но это физическое отвращение он готов преодолеть.
Он домогается перейти из Медицинской академии в Институт
инженеров путей сообщения по соображениям иного, чисто
карьерного свойства, которые он с пунктуальной и явственной настойчивостью излагает в письмах к матери. Карьера
практикующего врача, «бегающего собирать по визитам рубли
и полтинники», его положительно отталкивает. Он излагает с
большой эрудицией свой взгляд на этот чисто жизненный и
практический вопрос. Общественное положение инженера
путей сообщения, хотя бы и средней руки, рисуется ему обставленным гораздо большими материальными удобствами
и приманками. Карьера «заурядного врача» и с точки зрения
материальной, и в смысле «положения его в обществе», оценивается им в параллели с карьерой столь же «заурядного инженера» поистине с изумительной для его «ученического возраста» виртуозностью. Но этого мало: какое познание людей с
их большими и малыми слабостями обнаруживает он тотчас
же, как только эти люди могут оказаться ему пригодными для
каких-либо практических целей! Он отлично понимает и учит
даже свою мать, как именно следует понимать различие между «благовидной» и «неблаговидной» взяткой и каких результатов можно достигнуть той и другой. Он готов проскучать
несколько вечеров, составляя партию в винт для важной старушки, очень напыщенной родственницы, но которая может
за такую скромную услугу замолвить, где нужно, при случае,
слово. Он любит и ценит только «прикладные науки», относительно которых не может быть сомнения, для чего они пригодятся в жизни; поэтому от курса, проходимого в Институте
инженеров путей сообщения, он в совершенном восторге.
Вспоминая об «университетской науке» (ранее Медицинской академии, он два года был еще в Одессе на математическом факультете), он говорит о ней едва не с раздражением. Там
225
слишком много «чистой» науки, отвлеченного, теоретического,
слишком много «лишнего», того, что бог весть когда и для чего
«в жизни» пригодится. Математические познания, о чем он сам
с жестокой иронией шутит в письмах к матери, пригодились
ему опять-таки только для практической и весьма определенной цели. С педантичной и пунктуальной точностью он проверяет денежный отчет, представленный за время управления
собственной матерью принадлежащим ему «наследственным
капиталом» в размере 15 тысяч рублей, и, как дважды два четыре, путем довольно сложного, впрочем, «учета процентов»
и «проверки по биржевым бюллетеням потерь на курсе» бумаг
доказывает ей, что «его капитала должно было бы на пятьсот
рублей оказаться больше». Шмидт тотчас же поспешила с ним
в этом согласиться, немедленно дослав эти деньги.
Чтобы покончить с этой как бы прирожденной или, по
крайней мере, всосанной с молоком матери «практической
складкой», присущей современному нам молодому человеку в
лице Александра Довнара, вспомним еще о закладной, под которую он так удачно, вслед за расхождением с Палем, при посредстве той же Шмидт, своей матери, пристроил остаточный
свой капитал в сумме 9500 рублей. В трех следовавших в погоню одно за другим письмах он наставительно и в то же время
в высшей степени практично, выдержанно обставляет дело,
научая мать, как именно можно поприжать нуждающегося в
деньгах южанина-помещика с тем, чтобы отдать ему деньги
под вторую закладную не по 81/2 процентов годовых, предлагаемых помещиком, а по 10 процентов. При этом он знает и
то, кому можно «довериться» в осмотре предлагаемого в залог
имения и как нужно «обождать», пока нуждающийся, чтобы
«перехватить» эту сумму, не повысит предлагаемого процента
до десяти годовых. Финансовые его расчеты и указания осуществились блистательно. Уроки и наставления, преподанные
матери, не прошли даром. Через какой-нибудь месяц Шмидт,
жалуясь на то, что она совсем «замучилась» с этим торгом по
226
закладной, тем не менее торжественно объявляет сыну, что
финансовая смета на предстоящий год блистательно осуществляется согласно его предначертаниям. Он будет получать 950
рублей в год процентов на свой капитал. Имение оказалось
ценным, вполне обеспечивающим вторую закладную, и прижатый к стене минувшим неурожаем помещик согласился дать
десять годовых.
Все приведенные мной выдержки из писем Александра
Довнара устраняют, мне кажется, всякую возможность излишней идеализации «ученического возраста» покойного. Было бы
вполне близоруко на этом предвзятом положении строить все
выводы об отношениях его к Палем.
Говорить об «обольщении» Палем покойного Довнара, об
«эксплуатации его житейской неопытности» так же неуместно,
как идеализировать самою же Палем и допускать, что она могла явиться «жертвой обольщения» со стороны Довнара. Дело,
очевидно, происходило совершенно иначе. И вся задача ваша
в том и состоит, чтобы понять, как «это» в действительности
происходило.
Убитый был, конечно, очень молодого возраста. Но, по
указанным мной соображениям, этот возраст не имеет в деле
решающего значения Александр Довнар обладал во всяком
случае и достаточным знанием людей, и достаточным знанием жизни. Трезвость и практичность взглядов, присущих ему,
именно для столь молодого, «ученического» возраста представляются просто изумительными Если он ввиду своих двадцати
двух, двадцати шести лет по праву может быть именуем человеком молодым, то не следует упускать из виду, что это был во
всяком случае, «молодой из ранних». Итак, этот второй возможный для разрешения настоящего дела шаблон оказывается
также непригодным. Не в разнице возраста двух любовников
приходится нам искать разгадки всей этой сложной драмы.
Согласно предначертанному мной плану речи в этой первой ее части мне хотелось бы раз и навсегда покончить перед
227
вами, присяжные заседатели, со всеми подобными, насильственно выдвигаемыми на нашем пути, помехами и положениями. Напрасно вас хотят задержать ими и забаррикадировать
дорогу. С ними надо разделаться, чтобы затем уже свободно
вступить в область чистых фактов, доказанных положений и
строго логических выводов. Только перешагнув через них, начнется ваша настоящая судейская работа.
Имеете ли вы дело в лице подсудимой (да простится мне
это новое повторение ни на чем не основанного, оскорбительного для чести несчастной женщины предположения!) – с женщиной продажной, с женщиной публичной? Недоговоренный,
но тем еще более тягостный для ее чести, намек занесен и на
страницы обвинительного акта. Шла речь о фотографической
карточке Палем, которую покойный Довнар совместно с другом детства своим, Матеранским, разыскал в одном из одесских
притонов. По письмам мы знаем, что эти розыски производились уже в то время, когда «борьба» между Палем и Довнаром
началась и когда этот последний согласно советам и указаниям
своей матери, Шмидт, весьма настойчиво отыскивал по возможности «полного» доказательства, могущего окончательно
скомпрометировать беспокоившую его любовницу в глазах
институтского начальства и санкт-петербургского градоначальника, перед которым в то время уже велось ходатайство «о
выселении» Палем. Прочтенный перед вами обвинительный
акт утверждает, со слов Довнара и Матеранского, что будто бы
осталось невыясненным, по какому именно случаю и каким
путем эта карточка очутилась в неприглядном притоне падших созданий. Зародилось естественное подозрение; не имел
ли оригинал непосредственной связи с названным постыдным
убежищем? Что же оказалось на деле? Еще на предварительном следствии весь этот эпизод был в сущности выяснен сполна. Одесский фотограф Горелин и хозяйка убежища Эдельгейм
раскрыла все обстоятельства, касающиеся злополучной фотографии Палем. И что же? Эти свидетели вызваны на суд только
228
по ходатайству защиты. Без этой предосторожности указание
обвинительного акта оставляло бы широкое поле догадкам.
Свидетель Горелин выяснил, к какому именно времени относится его работа, и вместе с тем удостоверил, что фотография
снята им с «порядочной женщины», с лично ему известной
Палем. Свидетельница Эдельгейм удостоверила, что эта карточка была подарена каким-то «мужчиной» одной из ее девиц,
Ермолиной, большой любительнице красивых женских лиц и
фотографий.
Если вспомнить при этом «розыски» Матеранского по
притонам с целью выручить из беды своего «попавшегося в
ловушку» товарища, то нахождение именно им подобной фотографии в упомянутом притоне можно повернуть оружием
против кого угодно, только не против Палем.
Нужно ли упоминать еще о всевозможных справках полиции одесского градоначальства, касавшихся все того же предмета? Отзыв получился, кажется, достаточно полный и достаточно благоприятный для Палем. Припомните еще показание
бывшего здесь свидетелем одесского полицейского пристава
Чабанова, и картина получится законченная. Он положительно отвергает всякую догадку, всякое предположение о подобной «карьере» Палем.
За что же, спрашивается, комок грязи так беспощадно
публично брошен в лицо молодой женщины? Характеризуя
прошлое подсудимой, товарищ прокурора нашел возможным
выразиться, что оно так неприглядно и так позорно, что он
спешит закрыть его «дымкой» из опасения оскорбить чье-либо
нравственное чувство. Напрасны искусственные предосторожности! Эта «дымка» может иметь значение разве того куска
флера, которым обыкновенно пользуются для изумительных
«чудес» черной магии. Там нередко уверяют тоже, что именно под этим черным флером скрыто если не все, то во всяком
случае нечто удивительное. Смело срывайте это таинственное
покрывало – под ним не окажется ничего.
229
С этим вопросом раз и навсегда надо покончить и восстановить бесцеремонно и безжалостно поруганную честь женщины. Палем никогда не торговала своими ласками, никогда
не была продажной женщиной, и вполне понятен тот протестующий, нервный вопль ее, который раздался со скамьи подсудимых, когда чтение обвинительного акта впервые коснулось
перед вами этого столь больного и вместе столь позорного для
чести женщины места. В качестве подсудимой по настоящему
делу она должна была незаслуженно вынести и это тяжелое оскорбление!
Идем далее. Если не «продажная», не «публичная», что
нам, по-видимому, теперь готовы уступить, то во всяком случае «доступная», «ходившая по рукам» и, если припомнить характеристику, сделанную двумя свидетелями, Матеранским и
Милицером, – просто-напросто фривольная и «безнравственная» женщина. Так ли? Оправдается ли такая характеристика,
если мы проследим отношения Палем к мужчинам, начиная с
первого, Кандинского, которому она досталась молодой, семнадцатилетней девушкой.
Сведения о ее «доступности» распространились из того
же источника, откуда направлялись и предыдущие, и опятьтаки во имя спасения «молодого человека» от происков домогавшейся женитьбы «интриганки». Клич был кликнут Шмидт,
матерью молодого человека, к родственникам и товарищам
его. Таковы Шелейко, Матеранский, Милицер, Панов. С тех
пор и пошла молва о безнравственности Палем. Они спешили доставить те или другие сведения. Эти сведения послужили материалом и для характеристики Палем в настоящем деле.
Всмотримся в них ближе.
За время сожительства ее с Кандинским, как удостоверяют это сам Кандинский и его ближайший приятель, полковник Калемин, поведение Палем с этой стороны было безукоризненно. Несмотря на двусмысленное свое положение,
в качестве живущей на отдельной квартире одинокой особы,
230
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]