Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судебные речи известных русских юристов. Часть 1
.pdf
нуть внутренности умершего тщательному исследованию, но
заявление это оставлено было врачом Крассой без внимания
на том основании, что вскрытие не дало никаких указаний на
возможность насильственной смерти. Тем не менее, по настоянию врача Португалова и предложению прокурорской власти,
внутренности умершего Максименко были отправлены для
химического исследования. Химической экспертизой во внутренностях Максименко найден был в значительном количество минеральный яд – мышьяк.
Впоследствии, согласно желанию обвиняемых, было про-
изведено новое химическое исследование второй половины оставшихся в Новочеркасской областной аптеке внутренностей
Максименко и затем, по перевскрытии трупа Максименко, в ту
же аптеку были отправлены для исследования другие внутренности. Новое исследование, которое производил тот же провизор Роллер, но в присутствии некоторых членов врачебного
управления, снова обнаружило присутствие мышьяка. При
последнем исследовании врачи-эксперты, производившие судебно-медицинское исследование, допустили предположение,
что яд был принят Максименко в седьмом часу вечера с чаем
или сельтерской водой.
Не допуская возможности самоотравления или случай-
ного отравления, следственная власть остановилась на умышленном отравлении и стала искать лиц, которые могли быть
заинтересованы в смерти Максименко. Такие лица предварительным следствием были указаны в лице вдовы Максименко,
Александры Егоровны Максименко, и Аристарха Резникова.
Жена Н. Максименко – Александра Дубровина – была бо-
гатая девушка, получившая, однако, самое поверхностное и
недостаточное домашнее образование; мать же ее была грубая,
необразованная, неграмотная женщина, притом пристрастная к спиртным напиткам. Это, однако, не мешало ей ответить
отказом на просьбу дочери о разрешении ей выйти замуж за
служившего в их конторе Николая Максименко. Варвара Дуб-
321
ровина хотела, чтобы муж ее дочери был человек богатый, а
Максименко получал всего 50 рублей в месяц. Но ей поневоле
пришлось изменить свое решение, когда она узнала, что между
ее дочерью и Н. Максименко во время отсутствия ее в Ростове установились интимные отношения. Как показывала сестра
покойного Максименко, Александра Дубровина завлекала его
и вела себя так, что ответственность за эти отношения падает
главным образом на нее. В апреле 1885 года состоялась свадьба.
В первое время супруги Максименко жили между собой хорошо и дружно, но на другой год после женитьбы отношения их
расстроились: как теща, Варвара Дубровина, так под влиянием
ее и жена стали обращаться с Николаем Максименко весьма
пренебрежительно и даже враждебно, оскорбляли его на каждом шагу, унижали, бранили, называя нищим, шарлатаном и т.
п., а теща даже научала дочь выгнать мужа из дому и завести
себе любовника. Последний совет, по словам обвинительного
акта, не остался бесплодным: страстный по природе и невоздержанный по части половых влечений характер Александры
Максименко вскоре сказался в том, что, по показанию зятя
покойного Максименко – Левитского, она вступила в любовную связь с полицейским чиновником Панфиловым, вследствие которой между супругами произошла ссора и даже драка.
В это время, по показанию того же Левитского, Александра
Максименко высказывала сожаление, что передала в собственность мужу принадлежавший ей дом и дай в товариществе пароходства Дубровиных.
Затем, в 1888 году любовником Александры Максимен-
ко становится 18-летний юноша Аристарх Резников. Это заключение выводится из показаний некоторых свидетелей.
Так, Португалов показал, что его всегда поражало положение
Резникова в доме Максименко и его отношения к Александре
Максименко, с которой он обращался не как подчиненный, а
как человек, имевший над ней власть. «Но лучше всего, – говорит обвинительный акт, – характеризует отношения Резнико-
322
ва к Александре Максименко то, что в начале 1888 года Португалов лечил первого из них от триппера, а затем весной того же
года по приглашению Резникова, в отсутствие Н. Максименко,
пользовал жену его от этой же болезни».
Далее, в доказательство существования любовной связи
между Александрой Максименко и Резниковым обвинительный акт ссылается на показание супругов Дмитриевых, проживавших в одном коридоре с Максименко. По их словам, во
время болезни Николая Максименко Резников не выходил
из его квартиры и заметно пользовался доверием его жены,
а после его смерти стал держаться совершенно самостоятельным хозяином. Сестра Н. Максименко, Елизавета, кроме того,
еще показывала, что сама видела, как Александра Егоровна два
раза – в день похорон и на следующий день, по возвращении
с кладбища – целовалась в коридоре с Резниковым, а на кладбище смеялась с ним. Что Резников ночевал у Максименко, показывал также и служивший в конторе Дубровиных Замахаев.
По его словам, до смерти Николая Максименко его некоторое
время посылали ночевать в квартиру Александры Егоровны; в
одно из этих посещений Резников после ужина с Александрой
Максименко сказал ему, что его оставляют здесь ночевать, но
что он не решается остаться, а затем около шести или семи часов утра, когда только что начало рассветать, Резников, войдя
в коридор, где встретил Замахаева, сообщил ему, что он всю
ночь не мог спать и ему было страшно.
Все эти обстоятельства, по мнению обвинительного акта,
не оставляют никакого сомнения в действительности существования между Александрой Максименко и Резниковым интимных отношений; а так как Александра Максименко тяготилась своими брачными узами с мужем, Резников же видел в
ней чрезвычайно выгодную и заманчивую партию, то, очевидно, оба были заинтересованы в том, чтобы связь их была упрочена браком. Что у них действительно существовало такое намерение, доказывается, между прочим, тем, что сам Резников
323
через месяц после смерти Н. Максименко говорил его брату
Антонину о своем намерении жениться на Александре Егоровне; слышали об этом плане и некоторые другие свидетели.
А чтобы осуществить это намерение, необходимо устранить
Н. Максименко. Пока он был тяжко болен, существовала надежда, что он умрет естественной смертью. О том, что такой
исход был для них желателен, доказывается, между прочим,
и тем, что, по словам Португалова, А. Максименко во время
болезни мужа не обнаруживала ни малейшей заботливости к
нему и открыто тяготилась даже теми немногими минутами, которые посвящала больному, причем не раз говорила: «Господи,
хоть бы он поскорее умирал, а то я сижу здесь взаперти и даже
погулять не могу выйти!». Не раз, по показанию Португалова,
А. Максименко и Резников обращались к нему с вопросом,
скоро ли умрет больной, а когда он их начинал утешать, то подаваемые им надежды нисколько их не радовали.
«Но надеждам и желаниям Александры Максименко и Рез-
никова не суждено было сбыться: Николай Максименко стал
поправляться и 18 октября доктор Португалов, при последнем
своем посещении, объявил, что всякая опасность миновала и
что наступил период выздоровления. Тогда-то, надо полагать,
указывается в обвинительном акте, у Александры Максименко и Резникова и явилась мысль о преступном лишении его
жизни, каковая и была приведена в исполнение в тот же день
путем отравления его мышьяком, всыпанным ему или в сель-
терскую воду.... или в стакан с чаем, который ему налила сама
Александра Максименко и половина которого оказалась выпитой Н. Максименко, после чего жена возвратилась с недопитым стаканом в столовую». Хотя А. Максименко заявила, что
муж ее вовсе не пил налитого ею чаю и что из того стакана,
который был налит мужу, она сама пила, но это опровергается
показаниями Марии Гребеньковой и девочки Евдокии Бураковой, которые удостоверили, что, разливая чай, Александра
Егоровна налила стакан чаю отдельно для себя, а другой – для
324
мужа, и последний стакан принесла обратно недопитым.
После обнаружения признаков отравления Н. Максимен-
ко, его женой и Резниковым не только не было предпринято
никаких мер к спасению жизни его и к предотвращению вредных последствий, но, напротив предпринимались прямо противодействующие тому меры. Это видно из того, что во второй раз за доктором, как показывает Мария Гребенькова, было
послано тогда, когда Максименко уже умер, и это приглашение
было вызвано только желанием получить свидетельство для
погребения. Кроме того, по словам Португалова, прописанные
им лекарства – касторовое масло и миндальная эмульсия –
хотя и были взяты из аптеки, но остались нетронутыми. Александра Максименко объясняет это отказом мужа принимать
лекарства, но это, по мнению Португалова, неправдоподобно,
потому что Максименко слишком убедительно просил какнибудь посредством лекарств облегчить страдания. Далее, по
показаниям Португалова, Александра Максименко и Резников
после смерти Н. Максименко не высказывали никакого сожаления, не обнаруживали ни малейшего горя, но прибегали
ко всевозможным средствам, чтобы добиться удостоверения
для погребения. Совет Португалова сделать вскрытие трупа
встретил сильный протест со стороны Александры Максименко и Резникова, которые на другой день, ввиду неоднократных
отказов Португалова в выдаче свидетельства, распространили
ложный слух, что Португалов требовал за выдачу свидетельства 300 рублей. Слух этот, как говорит обвинительный акт, был
пущен с той целью, чтобы хоть этим путем объяснить причину неполучения свидетельства и тем самым скрыть истинную
причину смерти Максименко.
Привлеченные к следствию Александра Максименко и
Резников виновными в отравлении Н. Максименко себя не
признали. Александра Максименко отвергала существование
каких-либо интимных отношений между ею и Резниковым.
Напротив, она сообщила, что отношения к мужу были весь-
325
ма хорошие. Это подтвердили выставленные ею свидетели,
большей частью родственники и служащие в конторе Дубровиных.
Все изложенные обстоятельства привели обвинительную
власть к убеждению, что «отравление Максименко было совершено обвиняемыми Александрой Максименко и Резниковым, с общего их согласия, по предварительному между ними
уговору и при взаимном их друг с другом участии, причем установление того обстоятельства, какое именно каждый из них
принимал физическое участие в этом преступлении, кто из них
заготовил яд и кто собственно из них поднес этот яд жертве, не
может иметь в этом деле никакого юридического и нравственного значения при разрешении вопроса о виновности каждого
из обвиняемых в отдельности.
Таково краткое содержание обвинительного акта.
Дело слушалось Таганрогским окружным судом с участи-
ем присяжных заседателей 15–20 февраля 1890 г. в Ростове-наДону.
Александру Максименко защищал Н.И. Холев и Ф.Н. Пле-
вако. Обе речи защитников приводятся полностью в сборнике.
* * *
Господа присяжные заседатели! Уголовное дело, о кото-
ром вы призваны сказать ваше авторитетное, решающее слово – на этот раз, вероятно, последнее, – бесспорно, представляется редким, исключительным и выдающимся в судебных
летописях последнего десятилетия. Помимо свойства самого
преступления и бытовой обстановки события, особенности
этого дела – в процессуальной стороне его, во внешней судьбе
дела.
Обойдя несколько судебных инстанций, оно стало предме-
том обсуждения и споров и в обществе, и в печати: появлялись
газетные и журнальные статьи, фельетоны, драмы, до неузнаваемости искаженные отчеты. Нет ничего хуже для правосу-
326
дия, когда судебному решению дела предшествует обсуждение
его мнением общественным, которое, незаслуженно нося эту
громкую кличку, сводится у нас обыкновенно к мнению отдельных лиц. Эти самозванные судьи, стоящие за тридевять
земель от дела, не знающие его подробностей, а зачастую – и
самой его сути, сплошь и рядом бывают крайне опрометчивы
и ошибочны в своих поспешных заключениях, которые между
тем нередко остаются, к сожалению, не без влияния и на настоящих судей. Первая моя просьба поэтому к вам – исключить
всякую предвзятость, изгнать из вашей памяти все, что пришлось вам об этом деле читать или слышать, что узнано вами
извне, и предстоящий приговор ваш основать, согласно закону
и присяге, лишь на том, что сами вы видели и слышали здесь
на суде.
Другая редкая черта этого дела – некоторая особенность
его с процессуальной стороны. По общему закону всех государств и нашего, преступления судятся по месту их совершения. Законодатель, устанавливая это правило в статье 208 Устава уголовного судопроизводства, имел в виду, во-первых, дать
подсудимому его, так сказать, суд естественный – суд сограждан; во-вторых – близость жительства свидетелей, обеспечивающую личную явку их на суд. Закон местной подсудности служит краеугольным камнем, опорой принципа, положенного в
основу нового процесса: устность и непосредственность производства. Кто хотя один раз был в суде, тому известны значение и преимущества этого начала устности. Судье оно дает
непосредственное впечатление от свидетеля, поставленного с
ним лицом к лицу и потому оцениваемого во всей его индивидуальности; самого свидетеля, допрашиваемого в торжественной обстановке гласного, публичного суда, после клятвенного
обещания говорить правду, оно обязывает к большой добросовестности, обдуманности и точности показаний, нередко
облекаемых, по неумелости или пристрастию, в неправильную
письменную форму; перекрестный допрос сторонами завер-
327
шает преимущества этого начала, устраняя и примиряя противоречия, если они только кажущиеся, обнажая и облегчая
их, если источник их – неправда.
Наконец, значение устности отражается еще в следующем:
если по законной причине не явились на суд уже допрошенные
на следствии свидетели, показания их могут быть прочитаны,
если же не явились свидетели новые, следователем не допрошенные, – материал этот, нередко весьма ценный, пропадает
для дела безвозвратно.
Все невыгоды разбирательства настоящего дела в чужом
суде целиком отразились на подсудимых, на их защите. Значительная часть свидетелей обвинения не явилась, и, покорно
выслушивая их письменные показания, мы лишены могущественного средства критики и борьбы – непосредственного их
допроса. Не явилось подавляющее большинстве и свидетелей
новых, показаний которых в следственном производстве не
имеется вовсе. Ко всем этим невыгодам подсудимых присоединилось еще выступление в качестве обвинителя члена прокурорского надзора не окружного суда, а инстанции высшей –
судебной палаты, и притом такого, который известен как один
из сильнейших и искуснейших русских обвинителей.
Таково наше положение. Взвесьте все эти условия насто-
ящего судебного разбирательства, отбросьте предубеждение,
будьте снисходительны к слабости защиты и, когда нужно,
сами придите на помощь подсудимым!
Вопрос, ожидающий вашего разрешения, состоит из двух
частей: 1) доказан ли факт преступления и 2) доказано ли совершение этого преступления наличными подсудимыми.
Установление факта преступления – необходимое пред-
положение обвинения, отправной его пункт. Как о подлоге не
может быть речи, если документ или подпись подлинны; как
неуместно рассуждать об убийстве, раз предполагаемая жертва находится в живых, так нельзя обвинять в отравлении, если
причина смерти не отрава; поэтому вам предстоит все внима-
328
ние ваше сосредоточить сначала на вопросе о причине смерти. И только тогда, если вы признаете доказанным, что смерть
произошла от отравления, вы перейдете к разрешению вопросов последующих: о совершении этого признанного вами
преступления подсудимыми, об их виновности. Вопрос о факте – вопрос безличный и вполне самостоятельный; поэтому и
материал для его разрешения должен быть особый, самостоятельный. Если позволено мне будет указать наиболее рациональный метод исследования, я просил бы вас совершенно
разграничить эти два вопроса – о причине смерти и о виновности подсудимых в отравлении – и, обсуждая их раздельно,
доказательства отравления не считать уликами виновности,
не распространять на причину смерти. Глубоко забирающим
плугом нужно провести резкую борозду на нашем судебном
поле. Смешение предметов, средств и способов исследования
не должно быть допускаемо как угрожающее крупными и опасными ошибками. Положим, виновность лица кажется не возбуждающей никаких сомнений, но от нее нельзя, без особой
тщательной проверки, переходить к признанию сомнительного
еще факта преступления. Во всех судах сознание подсудимого
всегда считалось главнейшим и наилучшим доказательством,
но, как это ни странно, даже из сознания подсудимого заключать прямо о самом событии преступления было бы нередко
крайне ошибочной поспешностью. Римский юрист Ульпиан
повествует о рабе, который, изнемогая от жестокостей своего
господина, вымышленно заявляет судье о совершении тяжкого преступления; случаи такого напрасного самообвинения
крепостными крестьянами известны и русской рабовладельческой старине; осужденный каторжник взводит на себя обвинение в несуществующем преступлении с целью, продлив свое
пребывание в тюрьме, отсрочить каторгу и т. п. Вот почему,
сколь бы убедительными ни казались доказательства виновности, ум и совесть судьи не могут обойти первый, основной,
прелиминарный вопрос: совершилось ли самое преступление?
329
К этому предмету я теперь и перехожу.
В этой области нашего исследования только два совер-
шенно бесспорных положения: что у Максименко был тиф и
что Максименко умер. Вне этих положений – широкое поле
разноречий и спора. Главнейший вопрос: выздоровел ли Максименко к 18 октября – разрешается различно даже в одном
и том же обвинительном акте, в начале которого говорится,
что «весь день 18 октября Н. Максименко имел вид совершенно здорового, веселого и бодрого человека», а в конце: «в день
происшествия Максименко не мог еще действовать самостоятельно и находился на попечении окружающих его лиц; он,
хотя и встал уже с постели, но передвигался только при помощи других... ». Правда, Португалов категорически заявляет,
что Максименко был совершенно здоров, но уже профессор
Патенко остроумно отметил разницу между действительным
выздоровлением и тем, что больной преждевременно был признан выздоровевшим. Чтобы окончательно разрешить вопрос
о состоянии здоровья Максименко днем 18 октября, я представлю вам краткий, но точный скорбный лист его. Заболев в
последних числах сентября брюшным тифом, Максименко был
перевезен женой из Калача в Ростов 3 октября и с того же дня
стал пользоваться медицинской помощью Португалова. Доктор Лешкевич, посетивший больного 7 октября, нашел у него
сыпь, которая обыкновенно бывает в начале второй недели течения тифа, исчезая на третьей, и потому подтверждает указанный мной момент начала болезни – после 25 сентября. По
словам Португалова, около 10 октября температура тела Максименко была нормальна, и ему предписано было оставаться в
постели три-четыре дня, после чего он будто уже расхаживал
по комнате. Но нам известно, что в числе симптомов брюшного тифа лихорадка занимает господствующее положение и что
температура падает до нормы не ранее четвертой недели; 10 же
числа истекала только вторая неделя. Это – априорное, научное
опровержение указаний Португалова, но есть и фактическое:
330
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]