Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судебные речи известных русских юристов. Часть 1
.pdf
ни, сарая и от ворот хранились у него в дворницкой под его
тюфяком
Судебно-медицинское вскрытие трупа покойной Сарры
свидетельствует нам, что убийство было совершено над ней
не ранее двух часов после принятия ею пищи. В девять часов
была закрыта касса. Свидетели видели, как девочка после того
ходила за провизией в мелочную лавочку. Ее видели и позднее,
около десяти часов вечера, сидевшую на лестнице с какой-то
неизвестной женщиной. Убийство, стало быть, несомненно,
было совершено не ранее одиннадцати часов ночи. В это время
Миронович, вне всяких сомнений, был уже дома и спал мирным сном.
Если отбросить нелепое, ни с чем решительно не сообразное показание свидетельницы Егоровой, самое алиби Мироновича представится, несомненно, установленным. Нам известно, что вещи, похищенные из кассы, в двенадцать часов ночи
были уже в Финляндской гостинице. Мы знаем, что в эту же
ночь началось «бегство» Семеновой и Безака по Петербургу.
Если утвердиться на мысли, что Семенова совершила убийство
около одиннадцати часов ночи, то все станет понятно и объяснимо. После столь тяжкого преступления естественно убегать,
унося с собой возможно дальше добычу. Но естественно ли,
мыслимо ли допустить, что Миронович, совершив непреднамеренное убийство, в один час нашел себе доброхотных укрывателей в лице Семеновой и Безака, и притом укрывателей
ненужных, опасных даже как свидетелей, могущих всегда его
изобличить. Это такая басня, что только диву даешься, как в
сфере судейского метода «обнаружения истины» мало ресурсов и средств обороняться от подобных басен. Словно самая
атмосфера судебной залы горячит и воспламеняет наше воображение до экстаза. Я едва не сказал – до умоисступления.
Я убежден, что пройдет несколько лет и перечитывающие
процесс скажут: «Да о чем они спорили, разве с самого начала
не было ясно, кто убийца, разве она сама им не сказала этого?»
211
Она действительно это сказала. Но все упорно не верили, и ей
дали все способы взять свое сознание назад, отречься от своего
собственного признания. Теперь и Семенова, и Безак фигурируют в качестве каких-то исключительных, экстравагантных
соучастников или укрывателей несуществующего преступника. Но их истинная роль, роль настоящих преступников самым
актом предания суду нивелирована и затушевана. Положение
их стало выгодным, и они всячески эксплуатируют его, рассчитывая на судейское ослепление, предвкушаемое ими и в вашем приговоре.
Но неужели это ослепление так неизбежно, и истина так
фатально от нас сокрыта?
Не думаю. Преступление просто и ясно, и оно в двух словах: Семенова – убийца, Безак – ее руководитель.
В этой простой схеме и вылилось первое сознание Семеновой, полное жизненной правды, полное таких психологических черточек и подробностей, которых не выдумать самому
Достоевскому. Остановимся на явке с повинной Семеновой. В
ней разгадка дела, в ней сама истина. Никакая ложь, нагроможденная ею впоследствии с целью выбраться из уличающего ее положения, не в состоянии ни сгладить, ни затуманить
истины.
Прежде всего должно заметить, что эта «явка с повинной»,
другими словами, – обнаружение истинного преступника взамен торопливо намеченного следствием мнимого виновника,
не могло и не должно было быть ни для кого неожиданностью.
Достаточно вспомнить показание жильца того дома, где произошло убийство, Ипатова, данное им при первоначальном же
дознании, чтобы изумиться поспешности, с которой это показание было забыто и устранено. Ипатов, живущий по той же
лестнице, на которую выходят двери ссудной кассы, но лишь
в верхнем этаже, удостоверил, что около десяти часов вечера
он видел покойную Сарру на лестнице, сидевшую близ входа в
кассу и беседовавшую с какой-то неизвестной женщиной «ев-
212
рейского типа». Достаточно взглянуть на Семенову, с ее большими черными глазами, ее удлиненным овалом лица и совершенно черными волосами, чтобы признать, что весь ее облик
ничуть не противоречит мимолетному впечатлению свидетеля
Ипатова. Семенова по облику – гречанка, армянка, еврейка –
все, что хотите, только – не русская.
Все знакомые Сарры, жившие в том доме, были опрошены;
никто из знакомых ей женщин не признал себя в женщине, беседовавшей с Саррой за полчаса до ее убийства. Да и по отзыву
Ипатова, это была «не известная» ему женщина, а не одна из
живущих в том же дворе, которых он мог встречать и ранее.
Для каждого следователя такое ценное указание, как то,
которое заключалось в показании свидетеля Ипатова, должно было стать предметом самого настойчивого исследования.
Последняя, кто был с Саррой перед убийством, – «неизвестная» женщина; отсюда невольно должно было родиться подозрение: чужда ли эта неизвестная самому убийству? Ведь
расстояние всего в несколько десятков минут. Стоило перевернуть все вверх дном, чтобы разыскать «неизвестную» женщину. Ведь кичится же столичная полиция своим «сыскным
отделением». Или эта задача была бы ей не под силу? Но и в
таком случае следователь обязан был сделать хоть попытку к
розыску. Это доказывало бы, по крайней мере, его стремление
всесторонне обследовать дело.
Когда лозунг обвинения: «Миронович и никто другой»
получил свое авторитетное одобрение, показание Ипатова
охотно было забыто. Оно оказывалось лишним, ненужным.
Миронович был налицо и содержался в доме предварительного заключения. Этого было довольно!
Но вот появилась неизвестная дотоле Семенова с своей «повинной» к приставу Иордану. Следствие, вместо того
чтобы, хотя с запоздалой тревогой, вспомнить об ипатовской
женщине «еврейского типа» и поискать ее в чертах Семеновой,
боясь раскаяться в своей собственной преступной поспешнос-
213
ти, стало упорствовать в своих первоначальных заблуждениях.
До известной степени это понятно и психологически объяснимо. Но вместе с тем, как это грустно. Семенова принимается так, как будто наносит вражеский удар предварительному
следствию. Немудрено. Все было налажено, все было готово и
вдруг... Семенова. Если она, то где же орлиная прозорливость
окинувшего оком место преступления и разом угадавшего
преступника? Если она, то получается лишь нечто оплошное,
близорукое и уж во всяком случае не орлиное. Очень трудно
оторваться от «нас возвышающего обмана». На Семенову стали смотреть, как на лицо, «явившееся тормозить правосудие».
Освоившись с такой точкой зрения, сама Семенова, и в
особенности оговоренный ею Безак, очень скоро поняли всю
выгодность подобного положения. Лишь на первых порах Семенова была правдива и искренна настолько, насколько натура, характеризованная экспертами в качестве психопатической, может быть искренней. Она была искренна и в силу
ненависти своей к Безаку, и в силу безысходности своего душевного состояния, в котором, ей казалось, терять больше
нечего.
Семенова в сущности существо больное и жалкое. Не сведи се любовная связь с Безаком, человеком жестоким, решительным и энергичным, она, вероятно, довольствовалась бы
мелкими кражами, которые ей довольно счастливо сходили
с рук, и никогда не сделалась бы убийцей. Но «более сильная
воля», говоря словами экспертов, легко поработила ее безразличную к вопросам нравственности, «психопатическую» натуру, и она почти «с легким сердцем» стала убийцей.
Когда я перечитывал первое показание Семеновой, записанное ею собственноручно в несколько приемов, я был потрясен всей правдой кровавого события. Так пишут только пережившие событие или гениальные художники. Семенова далеко
не художница; когда она что-либо измышляет, измышления не
блещут ни оригинальностью, ни интересом. Зато, когда с без-
214
застенчивостью психопатки, которой ничего «не стыдно, и никого не жаль», она рассказывает о себе всю правду, ее можно
заслушаться.
Правдиво и было ее первое показание, где она с мельчайшими подробностями рассказала, как вкралась в доверие Сарры, как уговорила ее пустить за собой в квартиру, как ударила
ее по голове, как душила платком, как после осторожно выкрадывала вещи из витрины, как повезла их в Финляндскую
гостиницу к Безаку. Женщина, которую видел свидетель Ипатов на лестнице, и была она. Своим вкрадчивым, мелодичным
голосом она усыпила подозрительность умной девочки, она
разжалобила ее рассказами о своей нужде, и та сдалась на просьбу, соглашаясь принять от нее заклад, хотя касса и была уже
закрыта для публики. Только женщина, которой Сарре не приходило в голову опасаться, могла добиться, чтобы та ее добровольно впустила в квартиру.
Все подробности, всю обстановку помещения Семенова
воспроизводит в своем первом показании с поразительной
ясностью. Ведь не читала же она копий предварительного
следствия!.. Миронович сидел в то время в тюрьме и не имел
их также на руках. А потом, самые подробности убийства! Тут
каждое слово – художественный перл. И эта буркотня в животе у девочки, когда Семенова навалилась на нее всем телом
после нанесенного удара, и попытка несчастной укусить ее за
палец, когда она совала ей платок в рот. Всего этого не сочинить, не выдумать!
Нам говорят: хорошо, пусть рыская по Петербургу по приказу Безака – «достать денег» и без них к нему не возвращаться, Семенова натолкнулась на легковерную Сарру и в качестве
самой подходящей закладчицы покончила с ней в целях грабежа, но где же результаты этого грабежа? Взято из витрины (и
еще с какими предосторожностями!) лишь несколько ценных
вещей, тогда как в помещении кассы было так много всякого
добра!
215
На это возразить нетрудно. Семенова брала лишь наиболее ценные и наименее громоздкие вещи, естественно соображаясь с вместимостью своего саквояжа. Наполнив его, она
поневоле должна была остановиться. Не вязать же ей было
узлы или паковать тюки! В таком виде ее бы задержал у запертых ворот дежурный дворник, и тогда все бы пропало. На
это у нее соображения хватило. Не разбивала она витрины,
боясь наделать шума и тем привлечь внимание. Вообще, благодаря особенностям своей психопатической (не знающей ни
раскаяния, ни сожаления) натуры, она сохранила и в этот момент столько присутствия духа, что можно только дивиться
«лунатической» чистоте и аккуратности ее «работы». Простой
профессиональный грабитель, основательно исключаемый
профессором Сорокиным как возможный виновник данного
случая, быть может, разбил бы витрину, разворотил бы все
замки, навязал бы горы узлов и... тут же попался. Но Семенова – грабитель иного свойства, хотя и не менее опасный. Она
змеей вползла в квартиру, в которой задушила девочку, змеей
же, незаметно, из нее выползла.
Теперь два слова о совершенно объективных данных, подтверждающих первоначальное сознание Семеновой и оговор
ею Безака как подстрекателя. В сущности все, на что она указывала, подтвердилось: и покупка ею гири в магазине Сан-Галли, и путешествие их в Таврический сад, и их бедственное, безвыходно бедственное материальное положение.
Но, – что всего вернее, – это никем не отрицаемые обстоятельства, имевшие место тотчас вслед за убийством.
Мы знаем, что около двенадцати часов ночи (в ночь
убийства) Семенова поспешно возвращается к Безаку, в Финляндскую гостиницу, где тот ждет ее. Она с саквояжем, наполненным ценными вещами. Теперь Семенова хочет уверить нас,
что эти вещи ей дал кто-то, выбежавший из дверей кассы (разумей – Миронович, истинный убийца), и сказал ей, чтобы она
их взяла себе. Жалкая басня – образец «выдумки» Семеновой,
216
когда она выдумывает... Но раньше, по ее рассказу, выходило
вполне правдиво. В последние дни они с Безаком «как волки
рыскали по Петербургу», ища добычи. Наконец, добыча попалась. Она тотчас же поспешила с ней в логово всесильного своего самца, не мешкая ни минуты. У нее после убийства
только и было времени доехать на извозчике от Невского до
Финляндского вокзала.
Что же происходит дальше в гостинице, когда Безак узнает о том, как и где добыты вещи?
Представим себе на секунду, что Семенова получила эти
вещи не преступным путем, а ей их действительно сунули, насильно навязали. Всего проще было пойти и объявить о том
полиции или хоть дождаться до утра, чтобы разузнать, в чем
дело, сообразить, как с ними быть дальше.
Но нет! Тотчас же возникает и с лихорадочной поспешностью осуществляется естественное лишь в самых крайних,
безотлагательных случаях опасности, назревающее средство, –
бегство. Безак поспешно расплачивается в гостинице, Семенова приводит свой туалет в порядок, очень тщательно моет
руки, и они отъезжают от гостиницы на извозчике.
Куда? Всю ночь они ищут приюта – то в ресторане, то в
номере гостиницы для случайных встреч. На другой день эти
очевидные сообщники тяжкого преступления разбегаются в
разные стороны, как всегда делают сообщники, чтобы замести за собой первый след. Семенова переселяется в Озерки,
Безак – без всякой видимой надобности едет в Гельсингфорс.
Ужели такое поведение Безака и Семеновой, их стремительное бегство в самую ночь убийства не говорит вам ясно:
«Убийцы они!». Неужели вы не понимаете, что их гнало? Не
совесть – нет. но шкурный инстинкт – спасайся! Убитая к ним,
именно к ним, протягивала свои бескровные ручонки, в их
сторону поворачивала свою зияющую на голове рану... Разжалобить их она, конечно, не могла, но зато она мстила. Она пугала их, и они бежали.
217
Вспомните, наконец, содержание переписки Семеновой и
Безака за это время и вы ужаснетесь невосприимчивости человеческой природы к правде, когда правда ясна и очевидна.
Нам все бы хотелось, чтобы ларчик похитрее открывался. А он
открывается просто: Миронович не виновен.
Начните с этого и кончите этим: оправдайте его! Вы не
удалитесь от истины.
218
Дело Ольги Палем
Обстоятельства настоящего дела таковы. Вечером 16 мая
1894 г. в гостиницу «Европа» (Петербург) пришел студент Института путей сообщения и потребовал комнату. Получив номер, студент вышел к ожидавшей его у подъезда даме, лицо
которой было прикрыто густой вуалью, провел ее в гостиницу, где они поужинали и вскоре закрылись на ключ. На другой
день утром по звонку студента в номер был принесен чай, после чего дверь снова была закрыта на ключ. Примерно до часа
из номера не было слышно никаких звуков. Около часа вдруг
раздались два выстрела, из номера выбежала окровавленная
женщина и с криками: «Спасите! Я совершила убийство и ранила себя. Скорее доктора и полицию – я все разъясню» и «Я
убила его и себя», – упала на пол.
Прибывшими на место происшествия следственными чиновниками и полицейскими агентами было установлено, что
убитый оказался Александром Довнаром – студентом Института путей сообщения.
Ольга Палем и Александр Довнар долгие годы поддерживали между собой интимные отношения, причем вначале Довнар собирался жениться на ней, но впоследствии отказался от
этой мысли. Ольга Палем страстно любила Довнара и не могла
отказаться от мысли быть с ним вместе всю жизнь. На вопрос
о причине убийства Довнара Ольга Палем показала, что она
хотела убить и себя и его, но, убив его, только ранила себя, о
чем очень сожалеет.
На основе собранных по делу доказательств было сформулировано обвинительное заключение, которое квалифицировало деяние подсудимой как преднамеренное, заранее обдуманное убийство. Защита настаивала на переквалификации
действий Ольги Палем, как совершенных в состоянии крайнего умоисступления, запальчивости и раздражительности,
и просила о ее оправдании. Защитником приводится много
219
фактов, показывающих неизбежность данной катастрофы и
виновность в этом пострадавшего. Дело слушалось С.-Петербургским окружным судом 14–18. 2. 1895 г.
* * *
Господа присяжные заседатели! Менее года тому назад,
17 мая, в обстановке довольно специфической, с осложнениями в виде эсмарховской кружки на стене и распитой бутылки дешевого шампанского на столе, стряслось большое зло.
На грязный трактирный пол упал ничком убитый наповал
молодой человек, подававший самые блестящие надежды на
удачную карьеру, любимый семьей, уважаемый товарищами,
здоровый и рассудительный, обещавший долгую и благополучную жизнь. Рядом с этим пошла по больничным и тюремным мытарствам еще молодая, полная сил и жажды жизни
женщина, тяжело раненная в грудь, теперь измученная нравственно и физически, ожидающая от вас решения своей участи.
На протяжении какой-нибудь шальной секунды, отделившей
два сухих коротких выстрела, уместилось столько зла, что немудрено, если из него выросло то «большое», всех интересующее дело, которое вы призваны теперь разрешить.
Представитель обвинения был прав, говоря, что наша работа, наши односторонние усилия выяснить перед вами истину есть только работа для вас вспомогательная, я бы сказал,
работа черновая. От нее, как от черновых набросков, может
не остаться никаких следов в окончательном акте судейского
творчества – в вашем приговоре. Прокурор, ссылаясь на то,
что это дело «большое», просил у вас напряжения всей вашей
памяти; он рассчитывал, что в восполнении допущенных им
фактических пробелов вы придете ему на помощь. Я вынужден рассчитывать на нечто большее. Это не только «большое
дело» по обилию материала, подлежащего вашей оценке, оно,
вместе с тем, очень сложное, очень тонкое и спорное дело. В
нем много места для житейской и нравственной оценки подробностей для психологического анализа характеров лиц и по-
220
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]