Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судебные речи известных русских юристов. Часть 1
.pdf
сомнительных дел в ее жизни не бывало. Это натура чистая и
милая в самом душевном смысле этого слова. Ради чего же, во
имя какой логики мы будем чернить этот чистый образ? Ради
великих открытий науки чистописания или еще более великих
догадок сыскной полиции?
Отрезвимся же от этих бумажных привидений! Или еще
лучше: вспомним, что мы трактуем здесь как воровку женщину, действительно ни в чем не повинную – войдем в ее положение, пожалеем ее, защитим ее, отдадим справедливость ее
характеру, посетуем о несовершенстве наших следственных
порядков...
Преследующая власть потому обязана быть осторожной,
что всякая власть должна быть благороднее тех, кто ей подвластен. Неосторожные обвинения поощряют низость заурядной публики, которая всегда относится злорадно ко всякой
клевете, ко всему, что чернит людей. А что средний человек
именно всегда думает о своем ближнем (ив этом его следует
исправлять, а не развращать еще больше) – тому мы видим
удивительный пример в нашем деле.
Елагина подружилась с М-вою, будучи почти ребенком.
В течение долгих лет между этими женщинами установились
настоящие родственные отношения: М-ва, можно сказать,
была членом елагинской семьи. Свидания были почти ежедневные, радости и горе – все делилось вместе; вместе пировали на свадьбе, вместе тревожились, когда кто-нибудь был
болен, а когда бывали в разлуке, то постоянно обменивались
письмами и записками и подписывались уменьшительными
прозвищами. И вдруг, когда после пропажи брошки сыщик
заявил Елагиной, что подозрение падает на эту именно Мву и что для окончательного решения этого вопроса Елагиной нужно будет предательски позвать М-ву к себе на вечер
и показать ее в щелочку тем лицам, которые будут приведены для подглядывания, – то Елагина на это согласилась и это
устроила...
111
Понимала ли Елагина, что она делает! Ведь Елагина не
принадлежит к полиции и должна иметь обыкновенные человеческие чувства к своим друзьям. Для нее М-ва была не
простая подсудимая, не безличный арестант за известным номером, – а Ольга Федоровна, теплая душа, всегда дорогая гостья, близкая женщина, одевавшая ее к венцу, нянчившая ее ребенка, жена порядочного человека, мать двух детей... Неужели
Елагина не почувствовала сразу, какая пропасть раскрывается
перед ее другом, какое великое несчастье грозит ей? Прежде
всего, Елагина обязана была не поверить возможности подобного подозрения, потому что ведь от дырявой ситцевой юбки,
в которую заворачивали масло и которая не составляла ровно
никакого имущества, сделать громадный скачок к изумрудной брошке и уверовать в корысть Ольги Федоровны Елагина, конечно, не могла. Но затем, если бы молоденькая Елагина,
как мудрый старец, и допускала на минуту превратность всех
земных привязанностей, то все-таки она должна стать в тупик
перед подобным поступком М-вой! Поступок этот был необъясним. Елагина (если она смутилась и на минуту поверила)
должна была, по крайней мере, предположить какую-нибудь
катастрофу в делах М-вой, чтобы допустить ее решимость на
такое дело. Значит, здесь было замешано какое-то горе близких людей. Необходимо было тотчас же горой вступиться за
М-ву перед полицией, защитить ее до полной неприкосновенности, отказаться наотрез от всякого предательства – и
затем поспешить к той же М-вой, объясниться, сказать, что
если все это вызвано временной нуждой, то ведь они – свои
люди, можно будет сосчитаться, можно будет загладить, а потом, пожалуй, разойтись, – но сделать это просто и достойно,
хотя бы в благодарность за прежнюю, ничем не запятнанную
дружбу, потому что благодарность к М-вой за прошлое и чувство привязанности, в виду этого прошлого, должны были еще
остаться живыми в сердце Елагиной, если только у нее было
сердце.
112
Вот почему я повторяю, что легкомысленное обвинение
безнравственно. К тому же всякий понимает, что не столько
полиция и тюрьма поддерживают общественный порядок,
сколько добрые наши чувства друг к другу, терпимость, доверие, участие и человечность. И вот обвинение в краже брошки
самым нелепым образом ударило в М-ву, которая, как говорится, «ни сном, ни духом» не была в этом виновна. Начальник
сыскной полиции был удивлен, что М-ва не только не винилась,
но совершенно прямо смотрела ему в глаза. Он даже увидел в
этом нахальство, он сказал М-вой: «да вы бравируете!». Представляю вам судить, кто был в этом случае храбрее: женщина
ли, виноватая, как мы с вами, и потому самоуверенная, или ее
обличитель, который свои банальные фантазии считал такой
истиной, что перед ними должна была застыдиться и сложить
голову сама невинность.
Понятно, что супруги М-вы не могли помириться с такого
рода домашним прекращением дела в сыскной полиции. Они
потребовали всестороннего расследования дела о брошке. Говорят, жена осталась этим довольна, но ее муж поневоле должен был так поступить, потому что его уволили из полиции, да
и впредь бы туда никогда не приняли, так как при нем состоит
неразлучно жена, склонная к воровству. Неправда! Более всего
волновалась сама М-ва, которая даже укоряла мужа за уплату
Лутугину и вообще за его податливость. Наконец, в ту пору
супруги М-вы не могли даже и мечтать, что при новом расследовании откроются сюрпризы, которые покажут во всей его
скороспелости и беспочвенности первоначальное решение негласного суда о виновности в краже М-вой.
Вы слышали и знаете, что нашлась другая личность, в десять раз более подходящая (и опять-таки – только подходящая) к роли похитительницы, нежели М-ва, хотя обвинению и
угодно было возложить эту роль все-таки на М-ву.
Нашлась другая дама, с которой совпадает множество признаков похитительницы, не подходящих к М-вой и пополняю-
113
щих все то, чего в таком изобилии не достает для обвинения
М-вой. А именно сходство этой дамы с продавщицей брошки
точно так же признано Лутугиным: акцент у этой дамы точно
так же малороссийский; дама эта точно так же принадлежит к
знакомым Елагиных, и притом менее близким, из чего следует,
что подобный поступок мог быть для нее менее мучительным,
чем для М-вой. Мало того, открылось, что эта дама нуждалась
в деньгах и часто занимала у Елагиных; что из дома, которым
заведует муж этой дамы, безвестно скрылась одна подозрительная жиличка по фамилии Перфильева, то есть женщина
с той самой фамилией, которой расписалась неизвестная продавщица брошки в лавке Лутугина, что у этой дамы была кофточка, сходная с кофточкой продавщицы, и, наконец, что эта
дама получала из аптеки Руссова таблетки в точно такой же
коробочке, в какой продавщица брошки принесла поличное в
магазин Лутугина, – тогда как М-ва ниоткуда и никоим образом не могла добыть подобной коробочки...
Довольно, господа присяжные заседатели! Я вовсе не желаю топить эту вторую женщину и даже не хочу произносить
ее фамилии. Говорят, что ее почерк не похож на расписку, оставленную в магазине Лутугина, или что у нее был болен корью ребенок во время кражи, и она не бывала у Елагиных. На
это я возражу, во-первых, что я по принципу не верю в экспертизу почерков и что, тем не менее, вижу у этой дамы почерк
резко стоячего типа, так что, изменяя свою руку, она должна
была неминуемо перейти к наклонному письму, сразу истребляющему сходство, то есть именно к тому письму, которым начертана расписка, и, во-вторых, что так как за эту даму хватились почти через пять месяцев после кражи, то с уверенностью
говорить о периоде, когда был болен ее ребенок, уже нельзя.
Да я, наконец, и не настаиваю на ее виновности; это вовсе не
мое дело. Я никогда бы не хотел повредить ей, – конечно, не
поврежу, но так как она свободна от всякого горя, то я только
приветствую в ней модель, на которой я могу вам ясно пока-
114
зать всю ничтожную близорукость улик, навязанных сыскной
полицией М-вой.
Кто же украл брошку? Повторяю, этот вопрос меня нисколько не интересует. Быть может, полотеры, быть может,
брошка даже вовсе не была украдена и Елагина ее просто потеряла на балу или в извозчичьей карете, потому что если она
не помнит, куда положила брошку – спрятала в ящик или бросила на комоде, то почему бы ей, кстати, уже не забыть и того,
нашла ли она на себе брошку вообще по возвращении с бала?
Ведь Елагина была уставши, раздевалась как автомат и легко
могла прозевать исчезновение брошки. А что брошку продавала дама, так это было уже неизбежно, – кто бы ни нашел,
кто бы ни украл ее, – потому что сбывать женскую принадлежность, не возбуждая подозрения, может только женщина.
За участь М-вой я спокоен. Я спокоен уже потому, что у
вас постоянно будет двоиться в глазах: «М-ва или другая?» – и
сколько бы вы ни сидели в совещательной комнате, из этого
недоумения вы не выйдете. Нельзя же вам, в самом деле, взять
две бумажки, написать на них две фамилии, зажмурить глаза,
помочить пальцы, – и если к пальцу пристанет бумажка с фамилией М-вой – обвинить М-ву, а если пристанет другая бумажка – оправдать.
Итак, вы оправдаете М-ву. Но пусть же ваше оправдание
сослужит и другую службу. Пускай сыскное отделение хотя немножко отучится от своей прямолинейности, от своей прыти,
от этой езды в карьер, потому что хотя со стороны и красиво смотреть, как ретивый конь стрелою несется от Аничкина
моста прямо к Адмиралтейству, но при этом часто бывает, что
он давит ни в чем не повинных прохожих. Точно так же в этом
деле сыскное отделение придавило и М-ву. Когда вина подсудимого ясно доказана, тогда мы готовы отдать его в карающие
руки; но когда, как здесь, обвинение основывается на одних
предположениях и притом очень шатких, – наши лучшие защитники, то есть судьи, всегда скажут тому, кто посягнет на
115
свободу М-вой: руки прочь! Эта женщина неприкосновенна!
Такой приговор вы постановите спокойно и достойно, для
поддержания веры в чистоту нравов, ибо основное правило,
на котором должно держаться уголовное правосудие, всегда
останется одним и тем же: доверие выше подозрения.
Как указывается в отчете о процессе, М-ва была оправдана.
116
Дело Наумова
1
Для вас, господа присяжные заседатели, как для судей совести, дело Наумова очень мудреное, потому что подсудимый
не имеет в своей натуре ни злобы, ни страсти, ни корысти, словом, ни одного из тех качеств, которые необходимы в каждом
убийце. Наумов – человек смирный и добродушный Смерть
старухи Чарнецкой вовсе не была ему нужна. После убийства
Наумов оставался в течение двенадцати часов полным хозяином квартиры, но он не воспользовался ни одной ниткой из
имущества своей барыни-миллионерки. И когда затем пришла
полиция, то Наумов, как верный страж убитой им госпожи,
отдал две связки ключей, не тронутых им до этой минуты. Все
оказалось в целости.
Видимым поводом к убийству считается то, что барыня
оскорбила Наумова напрасным подозрением в краже бутылок.
Но разве на такой побудительной причине можно остановиться для объяснения этого случая?! Разве туповатый, уживчивый
и выносливый Наумов был так болезненно раздражителен, так
щепетилен, чтобы из-за оскорбленного самолюбия броситься
на старую женщину, как тигр, давить ей горло, барахтаться с
ней на полу, приканчивать ее до последнего издыхания, а затем придумывать, как бы спастись от постигшей его беды и
делать все это в высшей степени неловко, без всякой мысли о
побеге и при помощи таких показаний, в которых он не сразу
говорил, что он один только и мог убить Чарнецкую... Нет, все
это непонятно. Да и сам Наумов не понимает, ради чего это
его разобрала такая ярость. Он говорил следователю: «Хотя
она меня и оскорбила, но я очень сожалею о своем поступке»...
Удивительно странное происшествие.
А между тем предварительное следствие проведено превосходно Выяснено решительно все, чем мы можем интересо-
1
Настоящее дело рассматривалось в Петербурге в 1894 году. Фабула
его несложная и обстоятельно освещена в защитительной речи.
117
ваться, так что мне, как защитнику, даже не пришлось вызвать
ни одного свидетеля в дополнение к прокурорскому списку. А
все-таки дело остается необычайным. В нем случайно уже и то,
что ни один свидетель не помянул покойную добрым словом,
ни единый человек не сожалеет об убитой, точно все понимают, что такая женщина никак не могла ужиться среди людей и
что рано или поздно она должна была попасться кому-нибудь
под руку. Все находили ее чудовищем, но находили это издалека, чувствуя себя независимыми от нее. А кто, хотя на время,
от нее зависел, тот решительно не мог ее выносить и удалялся. Одному только Наумову пришлось прослужить у Чарнецкой лакеем целых семь лет. И все прекрасно отзываются о
Наумове.
Остановлюсь на лживых показаниях Наумова у следователя.
Наумов, по своей неразвитости, – настоящий ребенок,
и там, где он чувствует, что он провинился помимо своей
воли, он также труслив, как дитя. Он, сколько умеет, оправдывается перед старшими. Но всякому зрелому человеку
ясно видно, до чего он сшивает свою ложь белыми нитками.
Когда на него прикрикнуть, он поддакивает Большинство
его объяснений чуть ли не продиктовано следователем Наумов, например, больше верит доктору, нежели своей собственной памяти и своим глазам. Следователь ему говорит:
«Не могла быть убита Чарнецкая через полчаса или через
час после завтрака: доктор находит, по остаткам пищи во
рту, что убийство последовало чуть ли не сейчас после еды»
и Наумов пассивно отвечает: «Ну, тогда так и пишите». Или,
впоследствии, Наумов глупо клевещет на убитую, будто она
от него забеременела и сама просила его задушить ее, чтобы
избавить от стыда. На это следователь спокойно возражает:
«Да ведь, по вскрытию, Чарнецкая оказалась девицей». Тогда Наумов сейчас же говорит: «В убийстве я сознался, – надо
же мне что-нибудь сказать в свое оправдание». Прошу вас,
118
господа присяжные заседатели, удержите в своей памяти
эти простые слова; «надо же мне что-нибудь сказать в свое
оправдание». Смысл их тот, что я сам не понимаю, как это я
сделался виновным.
Мне стоило большого труда добиться, чтобы Наумов
верно вспомнил и откровенно, натурально описал сцену
убийства. Мне постоянно приходилось его успокаивать и
просить о точной правде И тогда, в конце концов получилось очень живое показание. Вот как это было. После завтрака Чарнецкая ушла в кладовую и занялась проверкой
всякой своей домашней дряни. Она там провозилась с полчаса, так что вышла оттуда в половине первого. По словам
Наумова, она вышла, «совсем почернела от злости – такой,
какой он ее никогда раньше не видел», и сказала, что недостает шесть бутылок вина; что это вино он будто передал
компаньонке, с которой он имел шашни; что теперь ему не
будет пощады; что она его непременно упрячет в Сибирь и
сейчас же потребует дворника. Наумов начал просить, чтобы она успокоилась, он говорил, что если бы он был виноват, то признался бы; что он у нее давно служит и всегда был
честен... Но она не унималась и грозила... Она уже хотела
идти к дворнику. «Тогда, – говорит Наумов, – будто мне всю
грудь задавило, – я бросился на нее, перехватил по дороге,
свалил на пол и сдавил ей горло. Она успела крикнуть «ай»,
и сейчас же у нее пошла изо рта кровь. Видя, что в ней еще
остается живность, – продолжал подсудимый, – я ее дотащил до двери, на которой висело столовое полотенце, и наложил ей это полотенце на рот... После первого крика она
все время только хрипела и ничего не говорила. Когда я ей
закрыл рот, она тут же, понемногу, вскоре и скончалась. За
все время она отбивалась руками самую малость. К часу она
уже умерла».
Думаю, что все это безусловно верно. Агония, то есть рефлекторное дыхание, длилось не более получаса. Но Чарнецкая
119
с первого нажима на горло уже была невозвратна для жизни.
Дело уже было непоправимо. Наумову только и оставалось,
что дожидаться конца и ускорять его.
Теперь нужно обратиться к убитой.
Хотелось бы мне разбирать личность покойной с величайшей осторожностью. Но кто бы ни судил ее, – никто не
найдет в ней ни одной хорошей черты. У нее было барское
воспитание, знание языков, природный ум, полтораста тысяч
годового дохода, целая груда фамильных бриллиантов, – и
она жила впроголодь, без своего стола, с одним слугой, в холодной квартире, покупала утром и вечером на одну копейку
сухарей, посылала за половинными обедами в клуб, носила
в ушах две сережки из угля, и мыла свое белье в целые пять
месяцев один раз всего на 50 копеек. Но за это непонятное существование нам бы ее не пришлось осуждать. Скорее можно было бы пожалеть ее, как безумную. Ведь она глупо отказывалась от привольной жизни. Ведь она, по-видимому, не
имела никаких радостей... Однако, нет! Радости у нее были...
За неделю до смерти она встретила на Невском компаньонку
– другую старуху и с блаженным видом разговаривала с ней о
том, как ей удалось купить очень выгодно через контору Рафаловича на 20 тысяч процентных бумаг. Она видела счастье
в том, чтобы ни на одну крошку не терять своей громадной,
хотя и мертвой, власти, власти денег, и находила упоение в
постоянном возрастании этой власти. Но и это бы еще ничего: всякий волен любить то, что ему нравится. Да, но Чарнецкая, сверх того, любила мучить и пилить каждого, кому ей
приходилось выдавать хоть несколько рублей из своего кармана. За оплату хотя бы малейшей услуги она считала себя
вправе делаться настоящим тираном. Она была бесконечно
требовательна к таким людям. Она забирала себе в собственность каждое дыхание, каждую их минуту, она плевала на их
честь, на их свободу, на их сердце – на все, чем живет человек.
Никто не мог переносить ее. Вы знаете ее гнусную историю
120
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]