Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судебные речи известных русских юристов. Часть 1
.pdf
дьи, позволяю я себе громко высказать: я убежден, что приговор ваш будет и глубоко продуман и глубоко справедлив!
* * *
Имшенецкий был признан виновным в неосторожности
(использование для катания неустойчивой лодки) и приговорен к содержанию на гауптвахте в течение трех недель и церковному покаянию.
191
Дело Мироновича
1
Господа присяжные заседатели!
Страшная и многоголовая гидра – предубеждение, и с неюто прежде всего приходится столкнуться в этом злополучном
деле. Злополучном с первого судебного шага, злополучном на
всем дальнейшем протяжении процесса.
Преступление зверское, кровавое, совершенное почти
над ребенком, в центре столицы на фешенебельном Невском,
всех, разумеется, потрясло, всех взволновало. Этого было уже
достаточно, чтобы заставить намного потерять голову, даже
тех, кому в подобных случаях именно следовало бы призвать
все свое хладнокровие. Ухватились за первую пришедшую в
голову мысль, на слово поверили проницательности первого
полицейского чина, проникшего в помещение гласной кассы
ссуд и увидевшего жертву, лежащую на кресле с раздвинутыми ногами и задравшейся юбкой. В одной этой позе усмотрели
разгадку таинственного преступления.
Достаточно было затем констатировать, что хозяином
ссудной кассы был не кто иной, как Миронович, прошлое которого будто бы не противоречило возможности совершения
гнусного преступления, насилия, соединенного с убийством,
и обвинительная формула была тут же слажена, точно сбита
накрепко на наковальне. Не желали идти по пути дальнейшего
расследования!
Первую мысль об «изнасиловании» покойной Сарры подал околоточный надзиратель Черняк. Кроме «раздвинутых»
ног и «приподнятой юбки», в наличности еще ничего не было.
Но всякая мысль об убийстве с целью грабежа тотчас же была
бесповоротно оставлена. Когда вслед за Черняком в квартиру
проник помощник пристава Сакс (бывший судебный следователь), дело было уже бесповоротно решено. Проницательность
1
Обстоятельства настоящего дела изложены перед речью С.А. Анд-
реевского (см. с. 179–181).
192
«бывшего» судебного следователя была признана непререкаемой. Она-то с бессознательным упорством стихийной силы
и направила следствие на ложный путь. К часу дня 28 августа
(то есть дня обнаружения убийства), когда налицо были все
представители (вплоть до самых высших) следственной и прокурорской власти столицы, слово «изнасилование» уже, как
ходячая монета, было всеобщим достоянием.
Тут же после весьма «оригинального» судебно-следственного эксперимента, о котором речь ниже, Миронович был
арестован и отправлен в дом предварительного заключения.
На следующий день, 29 августа, весь Петербург знал не только
о страшном убийстве, но и о «несомненном» виновнике его –
Мироновиче. Против «злодея», недаром едва ли не на самом
месте совершения преступления была принята высшая мера
предосторожности – безусловное содержание под стражей.
С этого момента «убийство Сарры Беккер» отождествилось
с именем Мироновича в том смысле, что «убийца» и «Миронович» стали синонимами. От этого первого (всегда самого
сильного) впечатления не могли отрешиться в течение всего
производства дела, оно до конца сделало ужасное дело. Мироновича предали суду.
А между тем даже и тогда, на первых порах, в деле не имелось абсолютно никаких данных, которые давали бы право успокоиться на подобном «впечатлении».
Характерно отметить, насколько пестовали и лелеяли это
«первое впечатление», насколько прививали его к сознанию
общества на протяжении всего предварительного «негласного» следствия. Пока речь шла о виновности именно Мироновича, в газетах невозбранно печатались всякого рода сообщения. Зарудный, например, на все лады жевал и пережевывал
данные, «уличающие Мироновича», и прокурорский надзор
молчал, как бы поощряя усердие добровольцев печати в их
лекоковском рвении. Но как только появилась на сцену Семенова и одна из газет вздумала поместить об этом краткую за-
193
метку, прокурорский надзор тотчас же остановил дальнейшее
«публичное оглашение данных следствия». Гласность именно в
эту минуту оказалась почему-то губительной. Так и не удалось
сорвать покров таинственности с «первого впечатления», которое до конца осталось достоянием правосудия.
Что же было в распоряжении властей, когда Миронович
был публично объявлен убийцей и ввержен в темницу?
Прошлое Мироновича воспроизводится в обвинительном
акте не только с большой подробностью, оно им, так сказать,
смакуется в деталях и подробностях. В этом прошлом обвинительная власть ищет прежде всего опоры для оправдания своего предположения о виновности Мироновича. Но она, по-видимому, забывает, что как бы ни была мрачна характеристика
личности заподозренного, все же успокоиться на «предположении» о виновности нельзя. Ссылка на прошлое Мироновича
нисколько не может облегчить задачи обвинителям. Им все же
останется доказать виновность Мироновича. Этого требуют
элементарные запросы правосудия. Раз «прошлое» Мироновича и «характеристика его личности» заняли так много места
в обвинительном акте и еще больше на суде – нам, естественно, придется говорить и об этом. Но как от этого далеко еще до
его виновности, будь он трижды так черен, каким его рисуют!
Да позволено мне будет, однако, ранее посильной реабилитации личности подсудимого отделаться от впечатлений,
которые навеяны совершенно особыми приемами собирания
улик по настоящему делу. Они слишком тяготят меня. Не идут
у меня из головы два момента следствия: одно из области приобщения улики, другое – из области утраты таковой. Я хотел
бы сказать теперь же об этом несколько слов и не возвращаться к этому более.
Утрачено нечто реальное, осязаемое. Вы знаете, что в первый же день следствия пропали волосы, бывшие в руках убитой девочки. Если бы они были налицо, мы бы сравнили их с
волосами Семеновой. Если бы это «вещественное доказатель-
194
ство» лежало здесь, быть может, даже вопроса о виновности
Мироновича больше не было. Волосы эти не были седые, стриженые, какие носит Миронович. Волосы эти были женские,
черного цвета. Они были зажаты в руках убитой. Эта была,
очевидно, последняя попытка сопротивления несчастной. Эти
волосы могли принадлежать убийце. Но их нет! Они утрачены.
Каждый судебный деятель, понимающий значение подобного
«вещественного доказательства», легко поймет, что могло быть
вырвано из рук защиты подобной утратой.
По рассказам лиц, отчасти же и виновных в их утрате,
нас приглашают успокоиться на мысли, что это были волосы
самой потерпевшей. В минуту отчаяния она вырвала их из
своей собственной головы. Но не забывайте, что это только
посильное «предположение» лиц, желающих во что бы то ни
стало умалить значение самой утраты. Устраненный от производства дальнейшего следствия Ахматов этого предположения удостоверить на суде не мог. Положенный на бумагу
единственный волос, снятый с покойной, «по-видимому», оказался схожим с волосами потерпевшей, но не забывайте при
этом, что волосы покойной Сарры и Семеновой почти («или
по-видимому» – как хотите!) одного цвета. При таком условии защита вправе печалиться об утрате волос, тем более, что
единственно уцелевший волос мог действительно выпасть
из головы самой потерпевшей. Но такого же ли происхождения была та горсть черных волос, зажатых в руке убитой, об
утрате которых повествует нам обвинительный акт, – останется навсегда вопросом. Мы знаем только, что эти волосы
были «черные»... Но ведь и у Семеновой волосы несомненно
черные.
Как бы в компенсацию этой несомненной «вещественной» утраты предварительным следствием приобщено нечто
невещественное. Я затрудняюсь назвать и характеризовать эту
своеобразную «улику», отмеченную на страницах обвинительного акта.
195
Очень подчеркивалось, подчеркивается и теперь, что Миронович не пожелал видеть убитой Сарры, что он уклонялся
входить в комнату, где находился ее труп, несмотря на неоднократные «приглашения». Ссылался он при «том на свою нервность и «боязнь мертвецов» вообще.
Казалось бы, на этом и можно было поставить точку, делая затем из факта выводы, какие кому заблагорассудится.
Дальше идти не представлялось никакой возможности уже в
силу категорического содержания 405 статьи Устава Уголовного судопроизводства, воспрещающей следователю прибегать
к каким бы то ни было инквизиционным экспериментам над
обвиняемым, некогда широко практиковавшимся при старом
судопроизводстве. Следователь на это и не пошел. Но в обвинительном акте на белом черным значится так: «... но в комнату, где лежал труп, он (Миронович), несмотря на многократные приглашения, не пожелал войти, отказываясь нервностью,
и вошел туда только один раз и то вследствие категорического
предложения прокурора С.-Петербургской судебной палаты
Муравьева».
Как же отнестись к этому процессуальному моменту? Заняться ли подробным анализом его? Лицо, произведшее над
обвиняемым этот психологический опыт, не вызвано даже в
качестве свидетеля. Мы бессильны узнать детали. Нам известно только, что Миронович в конце концов все-таки вошел
в комнату, где лежал труп Сарры. В обморок он при этом не
упал... Не хлынула, по-видимому, также кровь из раны жертвы... Думаю, что обвинительный акт, при своей детальности,
не умолчал бы об этих знаменательных явлениях, если бы «явления» действительно имели место.
Итак, никакой, собственно, «психологии» в качестве улики этот процессуальный прием не делал. Да и психология-то,
правду сказать, предвкушалась какая-то странная. Бесчеловечно заставлять глядеть человека на мертвеца, когда этот человек
заявляет, что он мертвецов боится. При всей своей очевидной
196
незаконности эксперимент к тому же оказался и безрезультатным.
Приобретение не стоит, таким образом, утраты, хотя в
одинаковой мере приходится поставить крест и на том и на
другом «доказательстве».
Возвратимся к более реальным данным следствия.
Особенно охотно и тщательно собиралось все, что могло
неблагоприятно характеризовать личность Мироновича. Но и
сугубая чернота Мироновича все же не даст нам фигуры убийцы Сарры Беккер. Недостаточно быть «бывшим полицейским»
и «взяточником» и даже «вымогателем», чтобы совершить изнасилование, осложненное смертоубийством. С такими признаками на свободе гуляет много народа. Стало быть, придется
серьезно считаться лишь с той стороной нравственных наклонностей Мироновича, которые могут иметь хотя бы какоенибудь отношение к предмету занимающего нас злодеяния.
Что же приводится в подтверждение предполагаемой половой распущенности Мироновича, распущенности, доходящей до эксцессов, распущенности, способной довести его до
преступного насилия? Констатируется, что, имея жену, он жил
ранее с Филипповой, от которой имел детей, а лет семь назад
сошелся с Федоровой, с которой также прижил детей.
Ну, от этого до половых «эксцессов», во всяком случае, еще
очень далеко! Притом же жена Мироновича, почтенная, преклонных уже лет женщина, нам и пояснила, как завязались эти
связи. Вследствие женской болезни она давно не принадлежит
плотски мужу. Он человек здоровый, сильный, с ее же ведома
жил сперва с Филипповой, потом с Федоровой, и связь эта закреплена временем. Детей, рожденных от этих связей, он признает своими. Где же тут признаки патологического разврата
или смакования половых тонкостей? Здоровый, единственно
возможный в положении Мироновича, для здорового человека, осложненный притом самой мещанской обыденностью,
выход. Нет, – было бы воистину лицемерием связи Миронови-
197
ча с Филипповой и Федоровой, матерями его детей, трактовать
в виде улик его ничем ненасытимой плотской похоти!
Надо поискать что-нибудь другое. Когда очень тщательно
ищут, всегда находят. А здесь наперебой все искали, очень хотели уличить «злодея».
Прежде других нашел Сакс («бывший следователь»). Он
сослался на свидетельницу Чеснову, будто бы та заявила ему
что-то о «нескромных приставаниях» Мироновича к покойной Сарре. Это Сакс заявил следователю, подтверждал и здесь
на суде. Но Чеснова как у следователя, так равно и здесь отвергла эту ссылку. Она допускает, что «кто-нибудь» другой, может
быть, и говорил об этом Саксу, но только не она, так как «подобного» она не знает и свидетельницей тому не была. Ссылка Сакса оказалась во всяком случае... неточной. Правосудие
нуждается в точности.
К области столь же «неточных» сведений следует отнести и довольно характерное показание добровольца-свидетеля
Висковатова. Он сам, никем не вызванный, явился к следователю и пожелал свидетельствовать «вообще о личности Мироновича». Показание это имеет все признаки сведения каких-то
личных счетов, на чем и настаивает Миронович.
Но возьмем его как вполне искреннее. Насколько оно объективно, достоверно?
Висковатов утверждает, что лет десять тому назад Миронович совершил покушение на изнасилование (над кем?
где?). Об этом как-то «в разговоре» тогда же передавал ему,
ныне уже умерший, присяжный поверенный Ахочинский.
Затем еще Висковатов «слышал», что Миронович «отравил
какую-то старуху и воспользовался ее состоянием». Здесь не
имеется даже ссылки на умершего. Висковатов слышал..., от
кого, не помнит. Но ведь сплетни – не характеристика. Передавать слух, неизвестно от кого исходящий, значит передавать сплетню. Правосудие вовсе не нуждается в подобных
услугах. Сам закон его ограждает от них. Свидетелям прямо
198
возбраняется приносить на суд «слухи, неизвестно откуда
исходящие».
Это самое характерное в деле свидетельское показание,
имеющее в виду обрисовку личности Мироновича.
Все другие «уличающие» Мироновича показания, которым
я мог бы противопоставить показания некоторых свидетелей
защиты, дают нам едва ли пригодный для настоящего дела материал. Скуп или щедр Миронович, мягок или суров, ласков
или требователен – все это черты побочные, не говорящие ни
за, ни против такого подозрения, которое на него возводится.
Тот факт, что он опозорил свои седины ростовщичеством,
стал на старости лет содержателем гласной кассы, равным образом нисколько не поможет нам разобраться в интересующем
нас вопросе. В видах смягчения над ним по этому пункту обвинения следует лишь заметить, что это ремесло не знаменует
ничуть какого-либо рокового падения личности в лице Мироновича. Такое знамение возможно было бы усмотреть лишь
для личности с высоким нравственным уровнем в прошлом,
но Миронович и в прошлом и в настоящем – человек заурядный, человек толпы. Он смотрит на дело просто, без затей: все,
что не возбранено законам, дозволено. Ростовщичество у нас
пока не карается, – он им и наживает «честно» копейку. Торговый оборот, как и всякий другой! Объявите сегодня эту «коммерцию» преступной, он совершит простую замену и отойдет
в сторону, поищет чего-нибудь другого. Чувство законности
ему присуще, но не требуйте от него большего в доказательство того, что он не тяжкий уголовный преступник!
Гораздо более существенное в деле значение имеет все
то, что так или иначе характеризует нам отношения покойной Сарры к Мироновичу. Обвинительная власть по данным
предварительного следствия пыталась сгустить краски для
обрисовки этих отношений в нечто специфически многообещающее. Миронович, дескать, давно уже наметил несчастную
девочку, как волк намечает ягненка.
199
Процессуальное преимущество следствия судебного перед
предварительным в данном случае оказало услугу правосудию.
Ничего преступно неизбежного, фатально предопределенного в отношениях Мироновича к Сарре обвинительной власти
на суде констатировать не удалось. Значительно поблекли и
потускнели выводы и соображения, занесенные по тому же
предмету в обвинительный акт. Удивляться этому нечего, так
как лишь при перекрестном допросе свидетелям удалось высказаться вполне и начистоту, без недомолвок и без того субъективного оттенения иных мест их показания, без которого не
обходится редакция ни одного следственного протокола.
На поверку вышло, что свидетели не так много знают компрометирующего Мироновича в его отношениях к покойной
Сарре, как это выходило сначала.
Точно отметим, что именно удостоверили свидетели.
Бочкова и Михайлова, простые женщины, жившие в том
же доме и водившие с покойной знакомство, утверждают только, что девочка «не любила» Мироновича. Что она жаловалась
на скуку и на то, что работа тяжела, а хозяин требователен:
рано приезжает в кассу и за всем сам следит. Когда отец уезжает в Сестрорецк, ей особенно трудно, так как сменить ее уже
некому. Нельзя выбежать даже на площадку лестницы.
Согласитесь, что от этих вполне естественных жалоб живой и умной девочки, бессменно прикованной к ростовщической конторке, до каких-либо специфических намеков и жалоб
на «приставания» и «шалости» Мироновича совсем далеко.
Свидетельницы на неоднократные вопросы удостоверили, что «это» им совершенно не известно и что жалобы Сарры они не понимали столь односторонне. Наконец, допустим
даже некоторые намеки со стороны Сарры и в таком направлении. Девочка живая, кокетливая, сознавшая уже свое деловое достоинство. Каждое неудовольствие, любое замечание
Мироновича она могла пытаться объяснить и себе и другим
не столько своим промахом, действительной какой-нибудь
200
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]