Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судебные речи известных русских юристов. Часть 1
.pdf
все осталось цело. Обвинительный акт замечает, будто показание Левицкого о золотых вещах подтверждается свидетелем
Саржинским. Но из прочитанного показания этого свидетеля
оказывается только, что Панфилов обращался к нему с просьбой продать какие-то золотые вещи, но говорил при этом,
что вещи эти – его собственные. «Кольца эти, – говорит Левицкий, – я видел впоследствии у Максименко». Но правдоподобно ли, чтобы Панфилов стал показывать эти кольца родственнику мужа своей любовницы, правдоподобно ли, далее, чтобы
полицейский чиновник, вольнопрактикующий, на досуге от
служебных занятий по части альфонсизма возвратил раз попавшие в его руки драгоценные вещи возлюбленной купчихе?
Показание Левицкого завершается, наконец, еще одной крупной неправдой: будто горничная А. Оладова говорила ему об
интимных отношениях барыни с Панфиловым, о «вступлении
ее во второй брак». Обвинительный акт снова прибавляет, что
показание Левицкого «подтверждается» Оладовой. Свидетельница Оладова – и на следствии и дважды на суде – прямо и
категорически это отвергла. В чем же это «подтверждение» ?
Доля правды заключается в том, что Панфилов был знаком
с Максименко, которая у него, по просьбе того же Левицкого, крестила ребенка, и что Панфилов три-четыре раза за все
знакомство был у Максименко и всегда со своей женой... Есть,
господа, фотографы, которые, по заказу милых шутников к обнаженному туловищу распутницы приставляют лицо честной
женщины... Показание Левицкого все, целиком, – такая же искусная фотография, и о таких свидетелях нельзя не говорить
без самого глубоко возмущенного, негодующего чувства.
«История новая» – сплетни о Резникове. Вы уже знаете
его отношения к семье Максименко и роль в доме Дубровиной. Когда-то пригретый семьей Резникова, давшей ему кров
и приют, Н. Максименко, встретив, через десяток почти лет,
своих старых друзей в Ростове, пожелал за добро заплатить им
добром и поместил Аристарха в контору торгового дома Дуб-
351
ровиных. Это было в 1887 году. Семья Резниковых сближается
с семьей Максименко, друг у друга бывают, а Александра Егоровна так подружилась со своей сверстницей Софьей Резниковой, что они начинают даже одинаково одеваться. Но в мае
1887 года, как видно из письма Александры Егоровны к мужу,
Аристарх Резников именуется пока только «братом Софьи Даниловны». Действительно, «своим человеком» в доме Варвары
Дубровиной А. Резников становится только с зимы, с начала
1888 года. Николай Федорович вступает с ним в дружбу; они
сходятся на «ты»; Резникову поручается Дубровиными ведение
всех домовых книг; его услужливость, ловкость, веселость делают его необходимым в этом доме; наконец, летом 1888 года,
когда Максименко был в Калаче, Варвара Дубровина поручает
ему полное управление домом, куда он почти и переселяется.
Во время болезни Максименко Резников часто навещает больного, ухаживает за ним, ходит в аптеку, за докторами. Вот положение А. Резникова в доме Максименко: это – не слуга, не
приказчик, а сын старого знакомого, приятель, друг, которому
Н. Максименко протежировал, которого любил как человека
близкого, почти родного. Такая роль Резникова и могла подать
повод к подозрению, что близок-то он был, но не к мужу, а к
жене. Из массы свидетелей материал для такого предположения дают только трое: Дмитриевы и Португалов, но и этот материал оказывается, безусловно, негодным и недостоверным.
Критика каждого свидетельского показания рассматривает его с трех сторон: может ли свидетель говорить правду,
желает ли он быть правдивым, и самое показание его представляется ли правдоподобным? Полагаю, что в отношении
свидетелей Португалова и Дмитриевых три вопроса эти могут
быть разрешены только отрицательно. Свидетели эти озлоблены, предубеждены против подсудимой, и потому пристрастное отношение их к делу слишком явно. Положение Дмитриевых, действительно, было несколько щекотливо: незадолго до
смерти Н. Максименко они угостили его стаканом чаю. На рас-
352
свете, когда Максименко уже скончался, Александра Егоровна
громогласно упрекала их в том, что они напоили его крепким
чаем, от которого он умер; во время вскрытия Португалов говорил об этом стакане чая приставу Пушкареву в присутствии
Дмитриева, который, по словам Пузанова, с сердцем сказал
доктору: «Что вы и меня путаете!». Нет сомнения, что об этом
злополучном и, по моему убеждению, невинном стакане чая
говорили уже весь дом и соседи. Весьма естественно, что спокойно и равнодушно отнестись к этому Дмитриевы не могли.
– и в этом источник их раздражения, подозрительности и злобы против Александры Егоровны, которая первая оскорбила
и лишила их спокойствия своим неосновательным упреком.
Недаром Дмитриева «возненавидела» ее, как сама она проговаривается в своем показании. Почувствовав необходимость
защищаться от самозащиты, как это нередко бывает, они перешли в нападение. А подозрительность полицейского чиновника и фантазия провинциальной кумушки придали показаниям их излишнюю решительность. Но и по содержанию своему
показания Дмитриевых не могут иметь на суде ровно никакой
цены. Все, что в них существенного, передается ими по слуху.
К счастью, они указывают нам и источник. Так, о ссоре Максименко с мужем, во время которой муж будто бы упрекал
ее в том, что она «променяла его на мальчишку» (Резникова),
Дмитриевы говорят со слов свидетельниц Кривенковой и Маловаткиной. Вы сами слышали этих свидетельниц – и что же?
Как и на следствии, и на суде в Ростове, они и здесь уличают
Дмитриеву во лжи: свидетельницами такой ссоры они не были
и ничего подобного Дмитриевой не говорили. Дмитриева, со
слов дворника Жирова, передает, будто бы однажды он видел
такую сцену в коридоре, что «ему даже стыдно говорить о молодой барыне». А вот что говорит об этом сам Клим Жиров:
«Вечером, часов в семь-восемь Александра Егоровна в коридоре тихо разговаривала с Резниковым; я в это время сидел у парадного крыльца и им меня не видно было; они не долго «шеп-
353
тались» в коридоре, вскоре отперли дверь и вышли; Резников
пошел к себе на квартиру, а она вернулась в дом...». И только. О чем же тут «стыдно-то» говорить? Вообще, в настоящем
деле всем свидетелям обвинения, показавшим с чужих слов,
по слуху, страшно не повезло: по справке, при сопоставлении с
первоисточником, все эти показания оказывались вымышленными. Левицкий, например, ссылается на Оладову, но она его
же уличает во лжи; Дмитриевы говорят со слов Маловаткиной,
Кривенковой и Жирова, но эти трое их опровергают; Дьяконов уличает сославшуюся на него Елизавету Максименко и
т. д. Очень жаль, что прокурор, занявшись группировкой свидетелей, не выделил названных мной лиц в особую группу...
Таково содержание свидетельских показаний Дмитриевых. Я
упустил, впрочем, ту балетно-мимическую «сцену у воды»,
которая для Дмитриевой не могла, разумеется, остаться незамеченной: Александра Егоровна как-то брала во дворе воду,
в это время проходил Резников, и «они обменялись такими
взглядами, какие бывают между людьми близкими, – они улыбались друг другу». Не считая себя экспертом по части улыбок
и взглядов, в особенности расточаемых у воды, я не могу, однако, за этой драгоценной подробностью показания не признать
особенно серьезного значения, ибо она с истинно-комической
важностью занесена на страницы обвинительного акта...
Если показания Дмитриевых представляются крайне сомнительным судебным материалом, то при оценке показания
Португалова – этого главнейшего и надежнейшего свидетеля обвинения – ваша судейская осторожность должна быть
утроена. Вы, конечно, будете помнить его положение в этом
деле; вы не забудете печального эпизода с 300 рублями, когда он вечером 19 октября формально был допрошен полицией
по обвинению его в вымогательстве. Я охотно обхожу вопрос
о том, справедлива или нет была жалоба Дубровиных; но для
меня весьма важен самый факт такой жалобы и существование такого слуха, быстро облетевшего весь город и сильно
354
помрачившего имя Португалова. Он был скомпрометирован и как врач и как человек; репутация его была поставлена на карту, и восстановление ее в значительной мере стало
в зависимость от исхода возникшего об отравлении Максименко дела. Была ли жалоба Дубровиных справедлива или
лжива – оскорбление, досада и гнев Португалова нам одинаково понятны. Ослепленный обидой и местью, он начинает, так
сказать, бить не по коню, а по оглоблям: он затевает уголовный
процесс о клевете против незнакомого ему Леонтьева, хорошо зная, что Леонтьев тут ровно ни при чем, что он – только
исполнитель поручения своих хозяев. Затем появляются пространнейшие показания Португалова, в которых невольно чуется не правда, не жажда разоблачения, а оскорбленное самолюбие, злоба и месть... Отсюда вымысел и преувеличения в его
свидетельстве – вольные и невольные.
Слушая показания Португалова, крайне дивишься его
необыкновенной наблюдательности. Приезжая к больному
на несколько минут, Португалов все видел, все замечал, все
наматывал на ус, ни одна подробность домашней обстановки Максименко не ускользнула от его пытливого внимания.
И все в этом доме ему казалось в высшей степени странным.
Странным казалось ему, что больной Н. Максименко, прикованный к постели тяжкой болезнью, сгорающий от 40-градусного внутреннего жара, страдающий постоянной рвотой, не
проявляет никакой самостоятельности, не показывает любопытному доктору своей «правящей руки», а остается пассивным. Странно было и поведение Резникова, который говорил
с доктором о больном вместо озабоченной и встревоженной
болезнью жены, ездил за докторами, бегал за лекарством. Казались странными свидетелю и обращенные к нему вопросы, продиктованные каждому понятными беспокойством и
тревогой любящей жены: «Выздоровеет ли или умрет больной?» – странными, как будто в смертельном исходе болезни
не могло уже быть и сомнений, раз для лечения приглашен был
355
доктор Португалов... Все домашние, все навещавшие больного
говорят нам, что уход за больным был безукоризненный, прекрасный, что жена три недели безотлучно просидела дома; а
Португалов недоволен и уходом, и заброшенностью больного, около которого он не всегда заставал жену, забывая при
этом, что сам же он, опытный врач, предостерегал Леонтьева
не оставаться более пяти минут в комнате больного заразной
болезнью. Или жене эта зараза не угрожала? Португалов утверждает, что в течение всей болезни Максименко ему казались странными и в высшей степени подозрительными отношения Резникова и Александры Максименко между собой и
к больному. Так ли это? Не подозрительность ли это задним
числом? Если поведение домашних и окружающая больного
обстановка давали повод к серьезным подозрениям, то почему же подозрения эти не пробудились в Португалове в вечер
18 октября, когда он обнаружил несомненные, по его мнению,
признаки отравления? Почему он не остался у Максименко?
Как мог он покинуть своего пациента в такой обстановке, в
таком беспомощном, безнадежном положении? Почему, узнав
о внезапной смерти своего «выздоровевшего» и «поставленного на ноги» пациента, он не поднял тотчас же тревогу? Почему
ни приставу Пушкареву, производившему дознание о причинах смерти Максименко, ни помощнику его Англиченкову, ни
трем производившим вскрытие врачам он ничего не говорит о
своих подозрениях? Почему он решается, наконец, заявить судебной власти о своих «недоумениях» только тогда, когда уже
два дня назад самого его потребовали к ответу по жалобе на
вымогательство? Нет, «наблюдательность» Португалова весьма странного свойства...
Понимая всю ничтожную ценность своих «наблюдений»
и показаний, Португалов придумывает весьма сложную историю с двумя секретными болезнями, бывшими будто бы у Резникова и у А. Максименко и из которых одна, по его заключению, была причиной другой... Господа присяжные заседатели!
356
Когда французское правительство потребовало у Дюпюитрана
указать инсургентов, лечившихся у него после июньских дней
1832 года, он с достоинством ответил: «Я лечил не инсургентов – я лечил раненых!» Французский медицинский корпус со
справедливой гордостью вспоминает эти благородные слова!
Когда молодых врачей выпускают из наших университетов, с
них берут факультетское обещание «... свято хранить вверяемые мне семейные тайны и не употреблять во зло оказываемого мне доверия». Как нравственный завет, как напутствие,
факультетское обещание это украшает собой диплом каждого
русского врача... Я не стану распространяться здесь о врачебной тайне, как элементе профессиональной медицинской морали; я допускаю, что при коллизии обязанностей гражданина
и врача первые могут взять иногда верх над последними. Но я
смею думать, что раз врач решается высказать публично такую
позорящую вещь, он должен прежде много и долго подумать,
достаточны ли основания для сложившегося у него мнения и
не могут ли слова его показаться непростительно опрометчивым легкомыслием или даже клеветой, как постыдным орудием злобы и мести. Здесь мы вправе требовать от врача самого
строгого и ясного ответа!
Посмотрим же, проверим правильность столь решительного диагноза Португалова и те основания, которые дали ему
право заявлять об однородных зависимых болезнях у подсудимых, обесславливая молодую, порядочную женщину, стараясь связать обоих, как цепью, этой новой уликой.
Извиняюсь перед аудиторией, но я должен остановиться на этом вопросе. По учению гинекологии, бели есть выделения катарального свойства из родовых путей, как явление
катара шейки матки. Они представляют несколько разновидностей, бывают: белые, гноевидные, обладающие раздражающими свойствами, острые, хронические. Но внешняя сторона белей почти одинакова, диагноз их весьма затруднителен,
и чаще всего хронические бели принимаются за гонорейные.
357
До и после менструации слизистые выделения принимают
свойство болезненных белей. Далее, бели могут развиваться
под влиянием массы раздражающих причин: танцев, верховой езды, быстрой ходьбы, полового возбуждения, менструации, родов, выкидыша и т. п. Бленнореею страдает добрая
половина наших женщин. Нередко причина, их вызвавшая,
самого невинного свойства, ибо, как удостоверено экспертом Патенко, они встречаются даже у маленьких девочек.
Сообразно продолжительности и интенсивности болезненного процесса бели могут разнообразиться как в количестве,
так и в свойствах. А «после недостаточной инволюции матки и последовавшего выкидыша, – говорит проф. Добронравов, – хронический эндометрит тянется иногда много лет». И
чаще всего хронические бели принимаются за гонорейные,
заразные.
В правильном и безошибочном распознавании этой болезни наука гинекология затруднялась еще десять лет назад.
Но в 1879 году профессор Нейссер, открыв микроорганизм
бленнореи, дал в руки медицины верный и надежный способ
исследования: с этих пор единственным признаком для определения заразного происхождения белей является присутствие
в выделениях гонококка. «Диагностика влагалищной бленнореи, – говорит французский ученый Мартино, – представляет
затруднения. В самом деле, каков бы вагинит ни был – произвольный, травматический, конституциональный, диатезический, первичный, вторичный, последовательный или гнойный,
болезненные симптомы и повреждения будут все одни и те
же: боль, краснота, серозно-гнойная, белая, желтая, желтовато-зеленая течь, грануляция эрозии от мацераций, эпителия
слизистой оболочки. Во всей этой симптоматологии нет ни
одного признака, позволяющего поставить дифференциальный диагноз... «. Единственно верным признаком трипперного
свойства белей Мартино, а за ним и лейпцигский профессор
Зенгер признают обнаружение гонококков, требующее весьма
358
сложного исследования.
Каково же было происхождение бленнореи у А. Максименко?
Здесь соединилось несколько вызвавших ее причин: малокровие и плохое физическое развитие, ранняя беременность,
выкидыш, после которого она два месяца провела в постели, и,
наконец, поднятием тяжести (случай с бочонком, которым она
«надорвалась», после чего на целый месяц слегла в постель),
а поднятие тяжести, смещая матку, вызывает прилив или застой крови, обусловливающий катаральные выделения. Врач
тюремной больницы Красса, неоднократно лечивший подсудимую в тюрьме, удостоверяет, что бели иногда появлялись у
нее перед менструацией – обыкновенно неправильной, от нескольких смазываний проходили и вообще были податливы
лечению и свойства незлокачественного. На вопросы Португалову в Таганрогском суде о признаках, по которым он определил заразный характер белей, он, по свидетельству докторов
Лешкевича и Крассы, дал ответ весьма неудовлетворительный; а когда защита возбудила ходатайство об истребовании
рецептурных книг всех местных аптек, так как Резников прямо заявил, что болен он не был и у Португалова никогда не
лечился, – Португалов поспешил предупредить это разоблачение соображением, что, может быть, рецепты им писаны были
и на другое имя...
Итак, не производя требуемого наукой микроскопического исследования, присочинив попутно историю болезни Резникова, Португалов решается заявлять о заразном характере
болезни! Такие смелые гипотезы не позволительны даже в клинике, тем менее терпимы они на суде, и я думаю, что это показание Португалова не много прибавило к уликам против обвиняемых, а к доброй славе самого свидетеля – и того меньше.
Мною разобрано все самое существенное из многосложного материала следствия, на чем обвинительной властью
строилось предположение об интимных отношениях А. Мак-
359
сименко с Резниковым. А следствие не гнушалось в этом отношении даже самыми сомнительными источниками, занося,
например, в показание Жирова даже пьяные слова неизвестной прохожей бабы: «Не успела похоронить мужа, а уже завела
другого!». Все было пригодно, все хорошо: и сплетни, и слухи, и даже улыбки и взгляды! Создает ли, однако, все это – не
убеждение, нет! – хотя бы одну тень его, хотя бы сколько-нибудь разумное подозрение в существовании между ними любовной связи?
Но, быть может, рассмотрение супружеских отношений
Максименко прольет слабый свет на этот вопрос? Какова же
была супружеская жизнь Максименко?
Самая история замужества Александры Дубровиной,
предпочтение, оказанное ею, завидной невестой, бедному приказчику перед целым отрядом искателей ее руки, несмотря на
общее недовольство этим браком со стороны ее родственников, тайная свадьба, с романическим бегством в посаде Азове –
все это ясно указывает, какими чувствами одушевлена была
Александра Егоровна, выходя за Н. Максименко. Весь первый
год их супружества – это признают все без исключения, даже
враждебные нам, свидетели – был, так сказать, праздником
счастья, непрерывным торжеством молодой любви. Но, быть
может, чувства эти отцвели и поблекли, и для молодых супругов наступила затем, как выразился прокурор, «осень любви»?
Так ли это? Отбросив постыдно сочиненный Левицким эпизод
с Панфиловым, мы видим, что в отношениях супругов и после, никакой перемены не последовало. Напротив, второй год
супружества представил нам новые крупные доказательства
сильной привязанности Александры Егоровны к ее мужу. По
словам двух свидетелей, она очень любила мужа и – на удивление им, не понимавшим такой безграничной преданности
богатой жены к бедняку-мужу, – слушалась его больше, чем
матери. Она выдает ему полную доверенность на участие в
делах торгового дома. Происходит у зятя крупная ссора с те-
360
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]