Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судебные речи известных русских юристов. Часть 1
.pdf
щей, сильно его недолюбливавшей, – чью сторону принимает
Александра Егоровна? Нападает ли и она на своего мужа, как
об этом свидетельствует ее золовка? Нет, она покидает мать,
оставляет все удобства полного, как чаша, богатого родительского дома и идет за мужем в гостиницу, где и остается с ним
целую неделю, до самой мировой. Но вот Александра Егоровна
беременна; она – молодая, слабая, хрупкая; акушерки опасаются за благополучный исход первых родов. И тут первая мысль
ее – о муже: она умрет, и, с ее смертью, его выгонят на улицу...
Нет, она должна его обеспечить – пусть все ее богатство будет
его.
Она желает составить духовное завещание, но ей только 18 лет, и вот, по указанию брата, Антонина Максименко,
16 июля 1886 г. совершается известный уже нотариальный акт
о продаже ею своему мужу товарищеского пая ее в торговом
доме Дубровиных ценностью до 100 тысяч рублей, другими
словами, – всего ее состояния. Оправившись от болезни, она
два лета подряд, с мая по октябрь, проводит с мужем в Калаче.
Здесь шла речь о ее приезде в Ростов, но, кажется, нами доказано, что приезд ее среди лета в Ростов относится не к последнему году, когда она безотлучно была с мужем, а к 1887;
а, по утверждению самого обвинительного акта, зарождение
связи с Резниковым относится к концу этого года. Целое лето
1888 года она не видится с Резниковым, не ведет с ним переписки. В Калаче отношения супругов те же, прежние – теплые,
сердечные. Она заботится о здоровье мужа, и когда он собирается на охоту в дурную погоду, она упрашивает его остаться.
Эта последняя охота была роковой – опасения жены сбылись:
Николай Федорович простудился и заболел тяжелым тифом.
Встревоженная его болезнью, она телеграммой выписывает
из Царицына лучшего доктора, спешит перевезти больного на
чужом пассажирском пароходе в Россию, где немедленно приглашаются Португалов, потом Лешкевич. И здесь, по общему
отзыву, уход за больным был заботливый, образцовый; долгие
361
часы просиживая у его постели, она три недели не знала, что
такое улица. Муж никогда, как и до болезни, не высказал ни
одного упрека, ни одной жалобы на жену, а больные ведь так
раздражительны, так капризны и несправедливы! Длинный
ряд лиц, знавших семейную жизнь Максименко в различные
периоды, в разные моменты и при менявшейся обстановке, все
дружным хором, все согласно, как один человек, засвидетельствовали перед вами, что Александра Егоровна была добрая,
любящая и преданная жена, что супруги Максименко жили
счастливо, согласно: одни свидетели «любовались на их согласие», другие – «желали того же и своим детям». Вам говорил
прокурор, что все те свидетели люди подчиненные, служащие,
что «семья – тайник», а они будто видели одну официальную
сторону. Но сюда явилось немало свидетелей, которые более
уже не служат у Дубровиных; здесь была допрошена и прежняя
прислуга – а кому, как не прислуге, известны все самые заветные домашние тайны? И все они говорят одно и то же, хотя
показания их относятся к различному времени. Припомните,
например, дышавшее здесь такой правдой показание свидетеля Войцеховского, этого честнейшего и совестливейшего человека, который, забыв старую неприязнь, старое недовольство против хозяев, которых оставил еще три года назад, и
даже против самой подсудимой, помнил здесь только одно: что
он – свидетель, целовавший крест и евангелие, от которого суд
ждет одной только правды. Этот свидетель жил до самого отъезда Максименко из Калача под одной с ним кровлей, и семейная жизнь подсудимой за последние месяцы была перед ним,
как на ладони – и что же, сказал ли он хоть одно недоброе о
ней слово?
Свидетель Леонтьев, которого высоко ценит и прокурор,
удостоверил перед нами, что покойный Николай Федорович
был счастлив в семейной жизни и на жену никогда не жаловался: он любил и ценил ее. А регент Сухоруков передал нам
печальную сцену крупной ссоры Н. Максименко с его сестрой
362
в Калаче, во время которой он упрекал сестру в распутстве,
говорил, что родные его срамят, позорят, что он стыдится их
родства, горячился, даже плакал, а когда сестра Елизавета дурно отозвалась об Александре Егоровне, он с кулаками бросился на родную сестру, осмелившуюся оскорбить его жену.
Но пусть показания многочисленных свидетелей наших
кажутся прокурору материалом «недоброкачественным»,
пусть «доброкачественны» одни лишь Португалов, Левицкий,
Е. Максименко; пусть не стоят вашего доверия все эти родственники, горничные, приказчики, капитаны, сторожа, по
пристрастию ли, по зависимости ли от подсудимой. Мы не
безоружны: у нас есть свидетель лучший, нелицеприятный и
неподкупный, свидетель мертвый, которому неведомы ни злоба, ни пристрастие – это письма жены и мужа. Вы помните содержание этой супружеской переписки. Главнейшее значение
имеют для нас два последних письма подсудимой от 26 марта
и 1 апреля 1888 г., то есть всего за пять месяцев до его смерти
и за несколько дней до ее приезда в Калач, им же отсроченного
вследствие ремонта квартиры. В этих письмах, обремененных
поцелуями и объяснениями, – целым «миллионом» поцелуев,
из этих неровных, торопливых строчек так и брызжет искреннее, горячее чувство, не остуженное еще трехлетним супружеством. Она скучает, она тоскует, она упрекает, что редко пишет
ей, что целует его всего – его «ручки и ножки», она «всю ночь
проплакала», она рвется к любимому мужу... Господа, одних
этих писем, с их поистине трогательной нежностью, достаточно было бы, чтобы сказать: Левицкий и К°, неправду говорите
вы – она своего мужа любила...
Да, несомненно, что Александра Егоровна любила своего
мужа, и в этом новое опровержение обвинения в любовной
связи с Резниковым. Но допустим даже на минуту, что наши
свидетели допустили некоторую утрировку и что эта воображаемая связь существовала. Объясняет ли она чем-нибудь
мужеубийство, доказан ли мотив преступления, на котором
363
построен весь обвинительный акт? Раз эта связь имела уже годовую давность, что же мешало ее продолжению? Ведь муж не
замечал ее, нисколько ей не мешал; он до последнего дня был
дружен с Резниковым. Почему ей не пребывать в приятном и
безопасном адюльтере? Ведь от связи с любовником до мужеубийства – целая пропасть. К чему лицемерие? Взгляните окрест себя: соблюдаются ли брачные обеты, где эта чистота нравов, где верность долгу? И если бы рука волшебника нежданно
с домов сорвала кровли, сколько бы альковных тайн открылось
перед нами, сколько прелюбодейных связей оказалось бы там,
где так мягко сияла вывеска благочестия и строгой нравственности! Сотни тысяч супругов живут без любви, без привязанности, в полном нравственном отчуждении, связанные лишь
цепями брака, а часты ли подобные страшные преступления?
Для такого страшного преступления рычагом должна
быть и сильная страсть. Мало одной безумной страсти к любовнику – необходима еще такая же ненависть к мужу. Только эти две душевные силы могут подвинуть на такое безумно
ужасное дело. Доказало ли, спрашиваю я, обвинение естественность проявления у подсудимой такой сильной страсти, которая заставила бы ее пренебречь и положением, и состоянием, самой жизнью своей, рисковать каторгой, для того только,
чтобы связать судьбу свою с 18-летним мальчиком, который,
по мнению прокурора, и без того был ее любовником? Откуда
такие африканские страсти? Они, пожалуй, бывают, но только
в романах, да и то плохого, рыночного изделия. Когда перед
вами проходит тяжелая народная драма, изображенная автором «Власти тьмы», страшная развязка имеет правдивое, жизненное объяснение: старый, больной, ворчливый муж и красавец-парень – не конкуренты: ненависть к первому и страсть
ко второму, переплетаясь и взаимно усиливаясь, создают преступление мужеубийства и оно там объяснимо, понятно... Но
есть ли что-либо похожее в нашем деле? Положение Резникова
в этом деле несколько иное; он мог желать променять шаткое
364
положение любовника-слуги на прочное – мужа-хозяина. Но
здесь интересы подсудимых совершенно противоположны:
что выгодно Резникову, то невыгодно А. Максименко; для него
преступление – карьера, для нее – гибель. Оставаясь в супружестве с Максименко, Александра Егоровна сохраняла бы
завидное положение богатой женщины; выходя за Резникова,
она, со смертью Максименко, теряет почти все свое состояние,
которое ею формально передано в полную собственность мужу
и которое теперь возвратится к ней лишь в размере «указной»,
«вдовьей», то есть 1/4 части! Она даже не обеспечила себя духовным завещанием мужа – а чего проще было позаботиться
об этом во время его болезни! – и, таким образом, совершает
тяжкое уголовное преступление исключительно ради обогащения родственников мужа, к которым все ее состояние и переходит, как наследство по закону. Вот что давал подсудимой
брак с Резниковым, достигаемый кровавым устранением препятствия к нему в виде законного мужа!
Здесь уместно остановиться на затронутом прокурором
вопросе о значении нотариального продажного акта 16 июля
1886 г. Документ этот возбуждает два вопроса: о юридической
силе самой сделки и о доказательствах ее существования. Прокурор утверждал, во-первых, что самая сила этого акта весьма
спорна и, во-вторых, что, по свойству сделки, с утратой документа теряется и самое право, из этой сделки вытекающее.
Смею думать, что мой почтенный противник-криминалист
весьма заблуждается и, позволю себе представить по этому
поводу следующие соображения. О юридической силе самого
акта я говорить не стану, так как чем разрешится спорное дело
в сенате – не знаю. Но я знаю, что Таганрогский коммерческий
суд, признав этот договор правильным актом имущественной
передачи, признал вместе с тем и наследника умершего Максименко, брата его Антонина, полноправным пайщиком торгового дома, заместителем Александры Максименко; я знаю,
кроме того, что в тяжбе Дубровиных о силе этого продажно-
365
го акта подсудимая никакого участия не принимает. Второй
вопрос – о способах удостоверения сделки в случае утраты
письменного договора – представляется несколько сложнее.
По закону договор может быть уничтожен только по взаимному согласию контрагентов. Утрата документа, служащего
внешней оболочкой договора, конечно, создает утратившей
его стороне известные затруднения, но чисто процессуального свойства, и отнюдь не лишает приобретенных по договору
прав. Утраченный документ может быть восстановлен или заменен. Так, например, выдаются дубликаты исполнительных
листов. Если возможно восстановление даже исполнительного
листа, то тем легче может быть доказан факт существования
договора, для заключения которого письменная форма не обязательна. Пай в предприятии есть вид имущества движимого;
продажа движимости может быть совершаема и словесно, без
письменного договора. Существование же словесного договора и все возникающие из него споры могут быть доказываемы свидетельскими показаниями, причем закон в некоторых
случаях допускает этот вид доказательств и в удостоверение
событий, для которых предустановлены доказательства письменные, формальные.
Поэтому стоило только Антонину Максименко выставить
свидетелями нотариуса Фоллендорфа и писцов его конторы, и
совершение продажного акта было бы на суде установлено. Но
в данном случае прибегать к этому способу не было никакой
надобности, ибо договор 16 июля 1886 г. занесен был в нотариальный реестр и потому оставил неизгладимый след в официальных актах. Хотя он внесен в реестр и недословно, но все
существенные подробности акта были прописаны полностью;
там обозначены договаривающиеся стороны и попечитель над
одной из них, точно указаны продаваемое имущество, цена и
т. п. Словом, в этом реестре – экстракт договора 16 июля. Стоило взять засвидетельствованную выписку из этого реестра –
и утраченный акт для суда вполне восстановлен. Антонин
366
Максименко так и поступил: в основание его иска и представлена такая именно выписка из нотариального реестра, и суд,
признав ее доказательством вполне достаточным, удовлетворил его иск.
Говорят, далее, что этот акт был скрыт. Но «скрывать» подобный документ было бы совершенной бессмыслицей: скрывают то, чем можно впоследствии воспользоваться (деньги,
процентные бумаги и т. п.). В сокрытии же документа, не дающего скрывающему никаких прав, нет, разумеется, ровно
никакого интереса. Такой документ, на котором основаны не
мои, а противника моего права, я в корыстных целях не скрою,
а уничтожу. Однако договор 16 июля не только не был уничтожен, но нами же был представлен в Таганрогском суде, как
только об этой сделке зашла на суде речь.
Итак, продажный акт существует; он – в силе; на нем основано решение коммерческого суда; и перед вами не богатая
когда-то дочь купца Дубровина, а лишенная всего, почти нищая, вдова Максименко.
Таков «любовный мотив» преступления, выставленный обвинительным актом и вполне, надеюсь, опровергнутый доводами защиты. Но мотив этот оказывается не единственным: здесь,
на суде, произошла сегодня небывалая еще «перемена фронта»
обвинения. Сознавая всю шаткость обвинения, построенного
на опровергнутом следствием любовном мотиве, прокурор ставит новую подпорку к этому готовому рухнуть и рассыпаться во
прах зданию. В обвинительной речи любовный мотив отходит
на второй план, и на его место выступает мотив корыстный. Но
если первая мотивировка обвинения страдала явной негодностью материала и произвольностью выводов, то мотивировка
вторая, сегодняшняя, представляет собой ряд совершенно не
считающихся с фактами экскурсий в область житейской философии. «Долой факты!» и «Да здравствует психология!» – таков
девиз обвинителя, совсем, по-видимому, позабывшего, что «психология ведь – палка о двух концах...»
367
Схема этого нового психологического этюда такова: Максименко – человек себе на уме, женившийся на деньгах, эгоист,
думающий только о себе и своих удовольствиях, забросивший жену, прибравший к рукам и ее, и ее состояние, «окоротивший» ее настолько, что она без его разрешения не может
купить себе башмаков; бездетная, ничем не занятая жена начинает чувствовать и свое одиночество, и свою зависимость,
которая ее тяготит, и чтобы сбросить с себя иго, она, вместе
с молодым любовником, посягает на жизнь мужа... Пожалуй,
стройно и гладко, но верно ли это рассуждение фактически? В
чем сказались этот «эгоизм» мужа, это мнимое рабство жены?
Мы, прежде всего, не должны забывать, из какой среды вышла Александра Егоровна. Ведь это была не барышня, до переутомления изведавшая прелести оперы, балов, заграничных
курортов, прошедшая, словом, полный курс светской, жизни
и затем вдруг посаженная мужем под замок. Это – не эмансипированная курсистка, начитавшаяся Боклей и Джон-Стюартов-Миллей и воспринявшая благодать женской свободы.
Для них – скучная, однообразная жизнь купеческого склада,
конечно, была бы душной тюрьмой. Александра Дубровина
принадлежала к богатой, но простой, мужиковатой купеческой семье, очень молодой еще своей генеалогией: еще отец
ее был крестьянином и только упорным трудом и неусыпной
энергией выбился на дорогу, создав и новый купеческий род,
и крупное торговое предприятие. Но культурность семьи осталась прежняя, нравы и семейные отношения были архаические, домостройные. Дом Дубровиных был терем. Ранним
утром начиналась в нем жизнь; с петухами вставал старик
Дубровин, отправляясь в контору пароходства и поднимая
домашних; ранним вечером жизнь эта засыпала. Что видела
здесь 15-летняя девочка, кроме четырех, – правда, как удостоверяет судебный следователь, расписанных – стен? Чем разнообразилась ее замкнутая жизнь? В субботу и в воскресенье
набожные родители водили ее в церковь, изредка – к дядям – и
368
только. Но вот отец умирает – власть дома переходит к женатому брату; а еще через год, вскоре по смерти брата, 16 лет она
выходит замуж. Когда же она могла познать и свободу и цену
своим деньгам? Сравните жизнь ее девичью с супружеской, и
вы согласитесь со мной, что с замужеством объем свободы и
прав ее не сузился, а расширился, что она стала вести более
веселую, менее затворническую жизнь: с мужем она посещает театр, они заводят знакомство, летом уезжают из душного
Ростова в Калач. Говорят: «Жизнь ее ничем не была наполнена», но забывают ее умственное развитие, примиряющее
с самой ординарной обстановкой. Какие могли пробудиться
у нее запросы, какие требования, какие могли быть высшие
интересы? В ее письмах видят доказательство ее материальной зависимости, тогда как они доказывают лишь нежелание
сделать что-нибудь без ведома любимого мужа, с которым она
охотно делится мыслью о самых ничтожных пустяках обихода. Есть ли в ее письмах хоть тень упрека, хоть нота недовольства? Нет, не могла рабой
чувствовать себя Александра Егоровна: муж ни в чем ее не
стеснял, она была полной хозяйкой, и за мужем ей жилось куда
веселее и привольнее, чем прежде.
Доказав отсутствие всякого мотива к преступлению –
нравственного и материального, – я однако счел бы мою задачу неисполненной, если бы обошел молчанием целую цепь
косвенных улик, которою обвинение пыталось сковать подсудимых и между собой, и с актом смерти Н. Максименко. Одним из крупных звеньев той цепи является обстоятельство,
которому на следствии придавалось значение «приготовления
к преступлению», но которое на суде обрисовалось самым
невыгодным для обвинения образом. Вопрос об орудии преступления в уголовном процессе имеет, как улика, громадное,
нередко решающее значение. Если убийство совершено орудием режущим, ножом; если у заподозренного найден нож, размеры которого совпадают с размерами ран у жертвы, или если
369
установлено, что незадолго до убийства обвиняемый приобрел или только приискивал свойствующее способу совершения преступления орудие, – этим создается улика такой убедительной силы, что нередко ею одной решается бесповоротно
вопрос о виновности. С такими уликами необходимо поэтому
считаться даже тогда, когда их прямо не выставляют. В настоящем процессе этот прием у молчания в обвинительной речи
об обстоятельствах, по требованию самого же прокурора на
судебном следствии проверявшихся, практикуется моим почтенным противником в довольно неумеренных размерах. Но,
по опыту, я опасаюсь этих скрытых, в кучу сваленных и неразработанных улик более, чем улик, выставленных категорически ясно и прямо. О том или ином обстоятельстве умолчал прокурор, не возражает поэтому и защита, а между тем
одному из вас придет в совещательной комнате на память это
именно затерявшееся в прениях обстоятельство – и бог весть,
как еще оно будет истолковано! Наряду с некоторыми другими
обстоятельствами затерялся как-то рассказ Елизаветы Максименко о приобретении подсудимой мышьяка. Эта свидетельница была допрошена на предварительном следствии дважды:
21 декабря 1888 г. (то есть через два месяца после смерти ее
брата) и вторично – еще через два месяца – 27 февраля 1889 г.
На первом допросе она ограничилась жалобами на дурное
обращение с ее братом и с ней, на дурной стол, от которого у
нее – избалованной посетительницы гостиниц – сделался даже
катар желудка и т. п. Брата отравили, а она докладывает следователю о своем катаре! Но прошло два месяца, и, снова появившись у следователя, она дает менее пространное, но уже
более серьезное показание, будто летом 1888 года Александра
Егоровна неоднократно приказывала в Калаче Федору Дьякову купить мышьяку для травли крыс. Я очень признателен
Елизавете Максименко, как и остальным свидетелям по слуху,
что они поименно называли нам тех, с чьих слов они говорят:
вы, конечно, хорошо помните, что ни одна такая ссылка «доб-
370
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]