Добавил:

ivanov666 Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.

Вуз:

Башкирский Государственный Аграрный Университет

Предмет:

[НЕСОРТИРОВАННОЕ]

Файл:

Современные этносоциальные и этнополитические процессы. Сборник научных работ

.pdf

Скачиваний:

Добавлен:

07.09.2026

Размер:

1 Мб

Скачать

☆

<<< < Предыдущая 1 2 3 4 5 67 / 307 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 > Следующая >>>

предположить, что приведённые выше по существу идеи русского национализма могли поддерживаться лишь преимущественно людьми русской национальности, представлявшей по официальным данным в 2002 году 79,8% населения страны, то в этом случае националистический массив составит более половины русского этноса.

Этот фактор стихийного национализма, хотя пока и не стал, но, вероятно, может стать естественным политическим ресурсом в построении «единой российской нации». Тем более что к этому имеются серьёзные идейные предпосылки, связанные с традиционным, потенциально националистическим дискурсом, отстаивающим «особый политико-правовой статус» русского этноса в Российской Федерации. В отечественной юридической литературе этот статус всегда обосновывался тем, что «национальное большинство в РСФСР составлял русский народ, не объединённый в какое-либо отдельное национальное образование, а представленный самой РСФСР в целом» [15]. По мнению некоторых современных авторов, такое по сути надфедеративное положение русского этноса не может не способствовать формированию у него соответствующей надфедеративной национально-государственной идентичности. Например, утверждается, что поскольку «русская нация не имеет в составе РФ полноценной национальной государственности», она «видит воплощение своих национальных интересов в создании… Российской Федерации» в целом [16]. В перестроечный период стало ясно, насколько актуальной для русского общественного сознания является проблема положения русских по отношению к другим этносам в Российской Федерации. Острые общественные дискуссии по проблеме выявили диаметрально противоположные националистические подходы. Одни авторы говорили о неравноправном положении русского этноса на том основании, что у него отсутствовало собственное национально-государственное образование в структуре федерации. Однако то, что государствообразующая правосубъектность русского этноса официально не была оформлена на уровне отношений между республиками, по мнению других авторов, давало основание считать её реализованной в масштабе федерации в целом и видеть в этом выражение исторической преемственности в традиционном понимании России как национального русского государства [3].

Таким образом, основные межэтнические противоречия в процессе формирования единой российской нации, прежде всего, должны рассматриваться через призму проблемы определения роли и места русского фактора в этом процессе, соотношения в нём русского и нерусского компонентов. Поэтому важно понять то, как осмысливается именно эта проблема, какие видятся пути её решения? В современной отечественной

общественно-политической литературе они рассматриваются в русле как этатистского, так и этнологического подходов. В первом случае предлагается позиционировать российскую нацию как гражданско-этатистскую общность, в которой проблематика этнических различий должна отойти на задний план. В другом случае, напротив, задача по стиранию этих различий, в том числе путём ассимиляции, а точнее русификации этносов, становится главным условием достижения единства нации. При этом следует заметить, что более демократичной и идеологически привлекательной выглядит не покушающаяся на этничность этатистская модель, поэтому она часто декларируется и в рамках этнологического подхода. Однако такое декларирование ни в коей мере не свидетельствует о её реальном преобладании в сфере практической политики, этого как раз нет, более того сами сторонники этатистского подхода достаточно пессимистично оценивают перспективы его реализации в России.

Пример типичного для большинства отечественных работ этатистского дискурса понятия единой российской нации даёт нам историкправовед Л.А.Стешенко. Так, призыв автора преодолеть этнологический подход в понимании нации в пользу этатистского сочетается с признанием несоответствия такого шага исторически сложившимся российским реалиям. С одной стороны, Л.А.Стешенко настаивает на том, что «в России пришло время устранить лексику этнонационализма и перейти к общеразделяемой цивилизованным миром методологии и терминологии», в связи с чем «принципиальным представляется вопрос о формировании гражданской нации» [11, c.281]. С другой стороны, автор сам указывает на труднопреодолимые для России препятствия на этом пути, заключённые в её собственных общественных традициях. Во-первых, признаётся то, что «в отечественной общественно-политической науке не обозначена проблема гражданского национализма в силу отсутствия понятия гражданской нации, хотя фактически эта проблема всегда присутствует в разговорах о государственном национализме» [11, c.280]. Во-вторых, и это главное, признаётся то, что «с претензией на общегосударственный патриотизм выступают представители этнического национализма доминирующей общности русских», в связи с чем «грань между этническим и гражданским (государственным) национализмом в значительной мере стирается» [11]. Именно в связи с анализом роли фактора русской этничности говорится о том, что «нередко навязывается идея Российской империи с имперской нацией под видом согражданства и отождествления понятий «нация как этнос» и «нация как государство» [11, c.286].

Целесообразность этнологического подхода к формированию российской нации обосновывается наиболее авторитетным и влиятельным в

сфере практической этнополитики известным российским учёным-этнологом В.А. Тишковым [4, c.479-482]. Он откровенно рассматривает этнокультурную жизнь нерусских обществ как препятствие на пути формирования единой российской нации и, в конечном счёте, как потенциальный источник сепаратизма, угрожающего целостности России. Исходя из этого тезиса, автор прямо говорит о том, что «в отношении гуманитарной интеллигенции республик и части нерусской интеллигенции в Центре» необходимы «особые меры», одной из которых, по его мнению, может стать «переориентация нерусской молодёжи в сторону более полезных для общества и его модернизации профессий (меньше филологов, историков, археологов, этнографов и философов, больше менеджеров, социальных работников, психологов, юристов, управленцев и прочих)» [12, c.491]. При этом В.А. Тишков не только напоминает о необходимости «отдать предпочтение российской общности и российскому патриотизму, в котором русский язык и русская культура…имеют доминирующий статус», но и настаивает на том, что «эта важнейшая доктринальная переоценка в пользу российскости должна быть срочно осуществлена, пока не сформировалось новое поколение на основе формулы «многих наций», отторгающих российскость как высшую коллективную ценность» [12, c.492].

К сожалению, позиция В.А. Тишкова отчасти находит своё воплощение в российской этнополитике в виде мер, ограничивающих этнокультурную жизнь нерусских обществ, что неизбежно порождает у них ощущение культурно-языковой дискриминации. Именно как дискриминационные были восприняты в татарском обществе некоторые жёсткие административные ограничения в отношении его системы образования, языка и культуры, установленные центральной российской властью. Так, её решение, запрещавшее с 2009 года выпускникам татарских школ сдавать вступительные экзамены в вузы на татарском языке, вызвало политически окрашенный протест общественности, которая сочла, что не только татарские абитуриенты, но и вся система образования на татарском языке была поставлена в заведомо неравноправное положение. В том же году не менее острую протестную общественную реакцию вызвало и то, что из регламентируемых министерством образования учебных программ средних школ был устранён раздел «национально-региональный компонент», включавший в себя базовые, по мнению татарской общественности, элементы этнокультурной идентичности нерусских обществ: язык, литературу и историю.

Несколькими годами ранее возник схожий конфликт между татарским обществом и центральной российской властью, когда ею было

принято решение, отменявшее постановление парламента Татарстана о возвращении татарского алфавита на латинскую графику и отрицавшее тем самым фактически само право Татарстана и татарского народа самостоятельно решать подобные вопросы. Весьма характерно, что это решение аргументировалось соображениями в духе государственного национализма о принципиальной политической необходимости унификации всех национальных алфавитов на основе русского алфавита в целях символической демонстрации единства России. По мнению же татарской общественности, речь шла о несоответствии функциональных качеств действующего алфавита потребностям татарского языка, о жизненно необходимом, в этой связи, шаге – преодолении последствий сталинской национальной политики, которая в своё время, игнорируя реальные интересы развития национальных языков, насильственно навязывала неприемлемые для них формы. Всё это заставляет некоторых авторов говорить об опасности идеологического отчуждения татарского общества от российской государственности, то есть о воссоздании ситуации колониальности, имевшей место в досоветский период, когда определённые нерусские этнические общества не рассматривали российскую власть, в чьей юрисдикции они находились, как власть «свою». Однако в этом случае уже не приходится говорить о перспективах идеологемы «единой российской нации», призванной решать проблему межэтнического единства России.

Очевидно, история покажет, насколько можно будет считать успешным избранный постсоветской Россией путь формирования межэтнического единства на основе националистических идеалов. По крайней мере, для большинства населения сегодня он выглядит беспроблемным. Он не только не вызывает принципиальных возражений с позиций ненационалистических проектов, например, либеральных или социалистических, поскольку мы просто не видим таких проектов. Но даже реализуемый государством националистический проект не сопровождается в обществе какой-либо конструктивной критикой или конкурирующими между собой инициативами – конечно, если не брать в расчёт заведомо деструктивные позиции не пользующихся влиянием экстремистских групп. Однако за фасадом этой кажущейся беспроблемности необходимо всё же видеть те серьёзные противоречия и трудности, которые неизбежны для любого полиэтничного общества, вставшего во имя своего единства на путь национализма. Уроки истории свидетельствуют, что на этом пути желание обрести «несокрушимое единство» равносильно опасности необратимого раскола.

Литература

1. Баглай М.В. Конституционное право Российской Федерации: Учебник для юридических вузов и факультетов. М.: Издательская группа НОРМА – ИНФРА-М, 1998. 752 с.

2. Бызов Л. Консервативная волна в России // URL: http://wciom.ru/ arkhiv/tematicheskii-arkhiv/item/single/3298.html.

3. Гибадуллин Р.М. Оппозиция «центр-республики» как этнополитическая проблематика в постсоветской историко-правовой литературе // Власть. – 2010. – №4. – С.30-35

4. Зенькович Н.А. Национальная политика: творцы и исполнители. М.: ЗАО ОЛМА Медиа Групп, 2008. 608 с.

5. Иванов В.В. Партия Путина. История «Единой России». М.: ЗАО ОЛМА Медиа Групп, 2008. 342 с.

6. История отечественного государства и права. Ч. II: Учебник / под ред. О.И.Чистякова. М.: Издательство БЕК, 1997. 496 с.

7. Калхун К. Национализм / пер. А. Смирнова. М.: Издательский дом «Территория будущего», 2006. 288 с.

8. Малахов В. «Скромное обаяние расизма» и другие статьи. М.: Модест Колеров и «Дом интеллектуальной книги», 2001. 217 с.

9. Пожарская С.П. Две Испании // Национальная идея на европейском пространстве в ХХ веке: сб-к статей. – Том I / отв. ред. Е.Ю. Полякова. М.: ИВИ РАН, 2005. С. 142-150

10. Россия сегодня. Политический портрет, 1985-1990 гг. / отв. ред. Б.И. Коваль. М.: Междунар. отношения, 1991. 512 с.

11. Стешенко Л.А. Многонациональная Россия: государственно-правовое развитие. Х–ХХI вв. М.: Издательство НОРМА, 2002. 384 с.

12. Тишков В.А. Межэтнические отношения и конфликты: перспективы нового тысячелетия. // Антропология власти. Хрестоматия по политической антропологии: В 2 т. / сост., отв. ред. В.В. Бочаров. Т. 2. Политическая культура и политические процессы. СПб.: Изд-во С.Петерб. ун-та, 2007. С.482-493.

13. Улманд А. Концепция «негражданского общества» и постсоветская Россия // Общественные движения в России – точки роста, камни преткновения / под ред. П. Романова, Е. Ярской-Смирновой. М.: ООО «Вариант», ЦСПГИ, 2009.

14. Хабермас Ю. Вовлечение другого. Очерки политической теории. СПб.: Наука, 2001. 417 с.

15. Яшлавский А.Э. Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика (РСФСР) // Федерализм: Энциклопедия. М.: Издво МГУ, 2000. С.441–443.

Грицай Л.А.

ПРОБЛЕМА ВОСПИТАНИЯ ДЕТЕЙ В СЕМЬЕ В РАКУРСЕ ИСТОРИИ

ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ЭТНОПОЛИТИКИ

В последние годы в отечественной научной литературе широко обсуждается вопрос о кризисе современной семьи. Для его преодоления предлагаются разные подходы, в том числе и государственный, предполагающий активное участие государства в деле семейного воспитания детей, стимулирование рождаемости и широкий контроль за родительским поведением.

Более того, как отмечают некоторые ученые (в частности, Л.Г. Ионин), в современных социально-экономических условиях происходит процесс «огосударствления детей» [1], связанный с тем обстоятельством, что женщины-матери работают вне дома наравне с мужчинами-отцами. Л.Г. Ионин замечает, что современные женщины «отдают детей государству сами: ибо уже годовалых детей работающие женщины сдают в ясли, с чего начинается карьера «государственного» ребенка. По достижении определенного возраста он переходит в детский сад, затем, поступив в школу, занимается в группах продленного дня. В результате оказывается, что примерно с одного года и до 16–17 лет, то есть практически весь период социализации, взросления, физического, морального, интеллектуального и гражданского созревания ребенок бóльшую часть времени проводит не в семье в общении с любящими отцом и матерью, а в государственных детских учреждениях под руководством сертифицированных государством специалистов по уходу, воспитанию и образованию [2]».

Таким образом, современная семья использует государство как серьезного «помощника» в деле воспитания и социализации детей, однако отчасти остается автономной ему (исключение составляет лишь девиантное родительство, когда государство может лишить отца или мать родительских прав в отношении их ребенка).

Однако человеческая история знает и другой подход к семейному воспитания, когда дети объявлялись фактической «собственностью» государства и изымались из семьи для их «правильного» воспитания. Именно подобный подход в его классическом виде был изложен Платоном в го знаменитом трактате «Государство». Согласно данной книге, дети целиком и полностью принадлежат государству. К слову сказать, в таком идеальном государстве нет семьи и брака, так как все жены принадлежат равным образом всем мужчинам. Государство организует и соединение мужчин и женщин, причем наиболее достойные из мужей – соединяются с достойными женщинами, а недостойные мужчины и женщины – друг

с другом. Дети от всех союзов передаются государству, оно также дифференцирует детей, хороших – воспитывает по своему усмотрению, больных и умственно отсталых – обрекает на гибель.

Мы не можем называть ни одну страну, где данный государственный подход к воспитанию был воплощен полностью, однако частичная реализация его была характерна для многих государств, в том числе и для нашего Отечества.

И впервые этот подход в России был воплощен в XVIII веке. Можно сказать, что это столетие характеризуется для нашей страны своеобразным «сплавом» традиций и их трансформаций под влиянием новых смыслов бытия, в первую очередь, идей государственности и просветительства, когда образованность и служение своему Отечеству стали пониматься как высшие добродетели человека. Начало этих изменений связано, как известно, с именем Петра I, избравшего для России западный путь развития и превратившего свою страну в мощную империю с приоритетом общественных ценностей служения государству над личными, в том числе и семейно-религиозными.

Именно с этого времени государство начинает активно вмешиваться в семейную жизнь людей, предполагая замену семейного воспитания государственным. Появляется законодательство о семье, о правах родителей и детей, обязательном обучении детей и т.д. Таким образом, семья в России начинает пониматься как часть общества (в отличие, например, от Европы, где семья была противопоставлена обществу и поэтому отчасти автономна ему).

Как полагает К.А. Писарев, подобный государственный подход основывался на недоверии к семье, противопоставлении «правильного» школьного воспитания «отсталому» семейному, требовании отдаления родителей от детей в период ученичества. При этом в качестве аксиомы рассматривалась «мысль о том, что семья не способна воспитывать хороших людей и граждан» [7, c.32].

Уже в многочисленных указах Петра I («Указ об основании Школы математических и навигацких наук» (1701), «Указ об учреждении государственных начальных общеобразовательных школ» (1714) и пр.) мы можем встретить постоянное требование об обучении детей (не только дворян, но и мастеровых людей, а также детей солдат и матросов) различным наукам, а «ежели родители оных» будут препятствовать этому, то указывалось на необходимость применения к ослушникам царской воли определенных карательных мер [12]. При этом дети должны были обучаться в изоляции от своей семьи, более того, если бы родители отказывались от такого образования, на них налагался штраф: «учинить штрафы

на отцов, чтобы они приводили детей своих от 6 лет, и быть бы им до 23 лет» [8].

Подобной позиции в отношении семьи придерживался и сподвижник царя Петра В.Н. Татищев. В частности, в изложенной им в инструкции «О порядке преподавания в школах при уральских казенных заводах» (1736) указывается на обязанность учителя не только обучать и воспитывать детей, но и надзирать за обстановкой в их домах. Татищев пишет о необходимости учителям «смотреть», чтоб родители не перегружали своих детей тяжелой домашней работой, из-за которой они бы не успевали готовиться к занятиям. Более того, если родители учат своих детей различным «злодеяниям», то необходимо об этом «немедленно доносить командиру, который родителей накажет» [10]. Таким образом, мы видим в этом труде определенное недоверие к семейному воспитанию детей, которое проявляется в обосновании необходимости контроля за семьей со стороны школы и государства.

После смерти Петра I подобный государственный подход к воспитанию несколько ослабил свои позиции и обрел своеобразное «второе дыхание» уже во времена царствования Екатерины II. В этот период широкую известность получили идеи И.И. Бецкого – автора «Генерального плана императорского Воспитательного дома» (1763), «Устава воспитания двухсот благородных девиц...» (1764) и других документов.

Как известно, цель своей деятельности И.И. Бецкой видел в воспитании «новых людей»: честных, благородных, трудолюбивых граждан своего Отечества, которые затем должны были распространять принципы нового воспитания на все общество. Для осуществления этой цели необходимо было изъять детей из-под родительского влияния, часто оказывающегося вредным, поместив в специальные закрытые учебные заведения. В эти заведения принимались дети 4–6 лет и обучались до 18–20 лет в полной изоляции от родных и общества.

Как отмечает П.Ф. Каптерев, в XVIII веке «мы встречаем совершенно определенное стремление государства отбирать детей от родителей и воспитывать их в государственных учреждениях, причем за все время ученья, продолжавшегося 10–12 лет, дети не отпускались к родителям, а последние виделись с ними лишь в стенах школы и то в присутствии начальства. Мы замечаем в этот период усиленные заботы государства о создании пансионов, приютов и школ для малолетних детей, стремления вобрать в такие казенные заведения возможно большее количество детей, конечно, прежде всего, дворянских, и воспитывать их вне всякого влияния родителей. Государство совершенно откровенно говорило семье: ты, семья, только производительница детей, а воспитатель их – я» [3].

Таким образом, государство (в лице, в первую очередь, императрицы Екатерины II, ведь именно она подписала в 1764 году «Генеральное учреждение о воспитании юношества обоего пола» И.И. Бецкого) предлагало некую альтернативу семейному воспитанию, предполагая, что этим оно способствует гармонизации общественных отношений и формированию в своих подданных различных добродетелей, в том числе и верности правящей династии.

Заметим, что к концу XVIII века подобный подход, предполагавшbй полную или частичную замену семейного воспитания общественным, во многом исчерпал себя, что было связано, в первую очередь, с тем, что он не принес желаемого результата. Сформировать «породу новых людей», готовых преданно и честно служить своему Отечеству в лице государя, так и не удалось. Однако как этнополитическое учение данный подход, на наш взгляд, состоялся.

Снова государственный подход заявил о себе в нашей стране уже в XX веке. Это было связано, в первую очередь, с коренной ломкой прежней системы общественных отношений в революционную пору 1917–1918 гг. Тогда государство в лице партии большевиков стремилось к строительству социального рая в масштабах всей страны и даже всего земного шара. А для осуществления этой цели ему были нужны «новые люди», свободные от прежних предрассудков.

Новый тип передового советского родительства был сформулирован, в основном, в работах Н.К. Крупской и А.М. Коллонтай. Так, А.М. Коллонтай считала, что поскольку пролетариат имеет право на свободную любовь, не отягощенную узами брака, то и воспитание детей должно стать общественным делом [1, c.199]. С ее позицией соглашалась Н.К. Крупская, активно выступающая за освобождение женщин из-под домашнего гнета. Так, Н.К. Крупская полагала, что воспитание детей должно возлагаться на плечи общественных образовательных институтов: детских садов, школ, интернатов и т.д. [6]. Эта мера являлась важной и для идеологически выверенного формирования подрастающего поколения, так как предполагалось, что для «правильного» социального воспитания необходимо оторвать ребенка от прежних «буржуазных» семейных ценностей.

Таким образом, государство вместо традиционной семьи фактически создавало некое новое образование, которое можно сравнить с родовым сообществом в рамках одной страны: «Государство становилось “большой семьей”, политические лидеры – “отцами”, мужчины и женщины – “сыновьями и дочерьми”, дети – “внуками Октября”, а все поголовно – “братьями и сестрами”» [9, c.113]. Следовательно, в Советском

Союзе произошло возвращение к государственному подходу контроля за семейным воспитанием, реализованному еще в XVIII столетии, но значительно подкрепленного идеологической составляющей.

Однако, как и в XVIII столетии, этот подход не принес желаемого результата и постепенно к началу 1940-х гг. общество стало осознавать, что радикальный отказ от семейной жизни для человека невозможен. Государство предприняло ряд шагов по укреплению семьи и приняло ее в качестве «ячейки общества» (были приняты такие нормативно-правовые документы, как постановление «о запрете абортов, увеличении помощи роженицам, расширение сети родильных домов, детских садов, усиление уголовных наказаний за неуплату алиментов» (1936 г.); указ «об усилении охраны материнства и детства, об установлении почетного звания «Мать героиня» (1944 г.) и др.). С этого времени в советской стране стала складываться система не только государственного контроля за процессом семейного воспитания детей, но и система педагогической поддержки семьи: от создания широкой сети образовательных учреждений до просвещения родителей и повышения престижности семейного образа жизни (1960–1980 гг.).

Эта система отчасти продолжает существовать и сегодня. Однако многие родители в нашей стране обеспокоены тем, что определенные силы в России в качестве закона пытаются принять и утвердить проект о так называемой «ювенальной юстиции», предполагающий принятие Россией «Европейской социальной Хартии», в статье 17 которой предусматривается обязательство государства – участника Хартии создавать на своей территории системы специальных служб по «защите» детей.

На первый взгляд, суть «ювенального» проекта, казалось бы, не касается напрямую каждой российской семьи и процесса воспитания, принятого в ней, так как согласно определению, ювенальная юстиция (лат. juvenālis – юношеский; лат. jūstitia – правосудие) – это «правовая основа западной модели системы учреждений и организаций, осуществляющих правосудие по делам о правонарушениях, совершаемых несовершеннолетними» [15]. Однако, как показывает практика, на самом деле ювенальная юстиция представляет собой очень широкое поле для контроля государства за воспитанием детей в каждой российской семье, так как понимается в том числе и как «совокупность правовых механизмов (медико-социальных, психолого-педагогических и реабилитационных и др. процедур и программ), предназначенных для обеспечения защиты прав, свобод и законных интересов несовершеннолетних, реализуемых системой государственных и негосударственных органов, учреждений и организаций» [15]. Следовательно, ювенальная юстиция призвана стоять

<<< < Предыдущая 1 2 3 4 5 67 / 307 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 > Следующая >>>

Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]