Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Современные этносоциальные и этнополитические процессы. Сборник научных работ
.pdf
другого выхода, кроме как совместными усилиями строить структуры будущего безопасного мира.
Именно Россия должна будет сыграть роль интегрирующей силы
(Запад–Восток) благодаря тому, что она граничит с основными монголоидными государствами и что по ее территории проходит Транссиб – готовая артерия, связывающая Европу и со Средней Азией, и с Дальним
Востоком. Роль Транссиба будет состоять в «правильной» организации
евразийского пространства. Соответственно дезорганизующую роль сыграет «евразийский транспортный коридор», который планируется создать
в обход России.
Создание Евразийского транспортного коридора как части проекта
Туманган протежирует ООН. В докладе ООН по проекту «Туманган» говорится: «Значение этого маршрута в том, что он пройдет по Северо-Восточной и Центральной Азии» [7, с. 42]. На самом деле ничего позитивного в этом нет. Строительство транспортного коридора в обход России
объединит в первую очередь монголоидный мир, а не всю Евразию. «Евразийский транспортный коридор» заканчивается мегаполисом в устье р.
Туманган, который вполне может стать столицей монголоидного мира.
Запад, стремясь изолировать Россию, готовит себе второй «Мюнхен».
Бесцеремонные откровения политологов озвучивают позицию
западных лидеров. Директор кельнского Института Восточной Европы
Хайнц Тиммерман в своей статье-меморандуме писал: “Целью политики Запада должны быть не легитимизация и укрепление искусственного
построения СНГ, а поддержка естественным путем формирования в его
рамках субрегиональных образований типа ГУАМ… таким образом,
должна быть усилена поддержка проекта «Евразийского транспортного
коридора» [8, с. 45].
Оставив Россию ни с чем, европейцы столкнутся с гораздо более
опасным противником – мощным монголоидным блоком, созданным при
активном участии ООН. Запад должен понять, что те мнимые выгоды, которые он получит, исключив Россию из системы интеграции Запад-Восток, заведут этот процесс в тупик и ударят бумерангом по тому же Западу.
В будущем мире Россия (как ядро Евразийского союза) «обречена» на
роль третьего (разнорасового) силового центра Евразии (наряду с Европейским союзом и Китаем), снижающим до минимума расовое напряжение между европеоидным и монголоидным полюсами планеты.
Как написал в своей статье В.В. Путин: «Мы предлагаем модель
мощного наднационального объединения, способного стать одним из полюсов современного мира и при этом играть роль эффективной «связки»
между Европой и динамичным Азиатско-Тихоокеанским регионом» [9].
51
Литература
1. Миклухо-Маклай Н.Н. Соч. Т. 3. М.: Наука, 1993. 415 с.
2. Биокка Этторе. Яноама. М.: Мысль, 1972. 206 с.
3. Алексеев В. В поисках предков. М.: Сов. Россия, 1972. 304 с.
4. Маркс К., Энгельс Ф.. Соч. Т. 25. Ч. 2. 1964. 451 с.
5. Ласуэн Х.Р. Урбанизация и экономическое развитие// Пространственная экономика. – 2009. – №4. – С.121.
6. Лаговский В. Исаак Ньютон назначил конец света на 2060 г. // Комсомольская правда. – 19.06.2007.
7. Гайкин В.А. Проект «Туманган из прошлого в будущее // Таможенная
политика России на Дальнем Востоке. – 1999. – №1. – С. 34–46.
8. Хайнц Т. Процессы дезинтеграции и реорганизации СНГ // МЭиМО. – 1998. – №12. – С. 40–49.
9. Путин В.В. Новый интеграционный проект для Евразии – будущее,
которое рождается сегодня // Известия. – 2011. – №184.
Гибадуллин Р.М.
ПРОБЛЕМА НАЦИОНАЛИЗМА И МЕЖЭТНИЧЕСКОГО ЕДИНСТВА
В ИДЕОЛОГИЧЕСКОЙ ПОЛИТИКЕ ФЕДЕРАЛЬНОГО ЦЕНТРА В
ПОСТСОВЕТСКИЙ ПЕРИОД
Работа выполнена в рамках ФЦП «Научные и научно-педагогические кадры
инновационной России» на 2009-2013 годы, проект №14.B37.21.0988
«Развитие этнического самосознания и формирование российской
идентичности: философские и социокультурные аспекты»
Одним из необратимых идеологических последствий крушения
СССР стала дискредитация социалистической концепции межэтнического единства, что делает невозможным её использование в обозримом
будущем. Вместе с политической системой социализма умер сам дух глобального социально-исторического преобразования, во имя осуществления которого и провозглашался принцип «интернационального единства
и солидарности советских наций». Объединяющее их чувство сопричастности к прогрессивной всемирно-исторической роли СССР было подорвано на уровне массового сознания в годы «перестройки», когда эта роль
стала критически переосмысливаться с антикоммунистических позиций. В результате с начала 1990-х годов перед Россией встала сложная и
судьбоносная задача: выработать и утвердить в постсоветском сознании
52
новую ценностно-идеологическую систему, которая была бы способна
консолидировать разноэтничные общества, вытеснив получившую у них
распространение националистическую идеологию, считавшуюся главным источником дезинтеграции страны. Двадцатилетний опыт решения
этой проблемы даёт нам интересный материал для анализа.
Проблема единства постсоветского общества: либеральная
или националистическая модель? Как известно, сохраняющаяся в лю-
бом современном обществе архаичная психология этнического эгоизма
делает национализм необычайно живучим явлением, однако чрезмерное
распространение его влияния может быть нейтрализовано, если в консолидации общества приоритетную роль играет приверженность внеэтническим ценностям. В средневековой Европе в такой консолидирующей
роли выступала религия, в секуляризованных же и модернизировавшихся обществах Нового времени – социально-преобразовательные идеологии, которые в разных исторических ситуациях актуализировали либо
либеральную проблематику гражданских прав, либо классовые интересы в рамках социалистических концепций. Выражавшиеся в этих идеологиях надэтнические императивы социальной справедливости делали
необходимым разрешение межэтнических противоречий и создавали для
этого необходимую базу. Например, в отличие от Османской и АвстроВенгерской империй Россия в начале ХХ века сумела избежать распада, в конечном счете, именно благодаря выработке подобной идеологии,
позволившей ей сначала обуздать собственное великодержавие в отношении своих этнических окраин, а затем погасить их национально-освободительный сепаратизм, представ для них инициатором революционного
объединения народов во имя социалистических преобразований.
Возможности разрешения межэтнических противоречий в современных условиях чаще всего связывают с утверждением в обществе
либеральных идеалов конституционализма, демократии и прав человека,
о чём сегодня продолжают говорить многие европейские авторитетные
учёные, в частности, К. Калхун [7], Ю. Хабермас [14] и др. История постсоветской России также в какой-то мере подтверждает востребованность
такой модели. В начале 1990-х годов, в условиях краха коммунистической системы, в политическом сознании и развитии российского общества
важное место занимали либеральные социально-преобразовательные
установки, ориентировавшие на формирование демократического государства и рыночной экономики. Начавшиеся в этом направлении преобразования одновременно позволяли многим надеяться и на появление
исторически новой для страны государственной идеологии, способной
обеспечить распадавшееся на глазах межэтническое единство. Эти на-
53
дежды связывались с построением гражданского общества, основанного
на приверженности внеэтнической идее защиты прав человека, которые
объявлялись приоритетными по отношению к интересам этносов и задачам их национального самоопределения. Следует с сожалением признать,
что непродолжительный опыт федерального центра в использовании
идеологических ресурсов либерализма для выстраивания новой российской этнополитики изучен недостаточно. В этой связи лишь заметим, что
этот опыт совершенно неправомерно и бездоказательно часто оценивается как неудачный.
Обращает на себя внимание одно интересное обстоятельство. Хотя
либеральная идеология получила распространение в России в 1990-е годы, прежде всего как антикоммунистическая, и даже использовалась региональными националистами в борьбе с тоталитаризмом центра, это не
помешало и федеральному центру не менее эффективно использовать её
против этнического национализма регионов. Исходя из фундаментальной
направленности либерализма на отстаивание прав и свобод личности перед лицом тоталитарных систем, делался вывод о том, что национализм
необходимо осуждать в принципе как мобилизационную идеологию, которая подчиняет личность идее нации. На этом основании в СМИ нередко
утверждалось, что демократическим преобразованиям в стране препятствовали протекавшие в республиках процессы этнополитической консолидации. Стремление дискредитировать эти процессы часто составляло
истинную подоплёку критики республик за низкий уровень развития у них
демократии. Так, сложившаяся сначала в Татарстане, а затем в России система назначения президентом глав исполнительной власти вместо их выборности совершенно справедливо критиковалась как недемократичная.
Однако хотя и в том, и в другом случае имело место однотипное явление,
обусловленное по сути одним и тем же комплексом причин, тем не менее
ситуацию на федеральном уровне объясняли, в конечном счёте, объективно-исторической необходимостью, в то время как ситуацию в Татарстане
– несостоятельностью его «национально-государственного возрождения».
Именно критика этнического национализма регионов с позиции либерализма и обеспечивала центру идеологическое преимущество и позволяла
стратегически преобладать над ними. Очевидно, это и давало Б. Ельцину
уверенность в том, что можно сохранять контроль над политической ситуацией в стране, даже делая вынужденные тактические уступки сепаратизму
республик в виде популистских лозунгов вроде знаменитого «Берите суверенитета столько, сколько сможете проглотить!».
Трудно сказать, насколько в дальнейшем могло бы быть идеологически эффективным использование либералистского инструментария
54
в регулировании этнополитической сферы. К сожалению, начинавшиеся
в рамках ельцинского либерального курса поиски альтернативного национализму консолидирующего начала не получили последовательного
завершения. В рамках же политического курса В. Путина в качестве основы консолидации российского общества стал рассматриваться вовсе
не либерализм, а в сущности всё тот же националистический принцип,
устанавливающий приоритет ценностей нации и национального государства. Именно в таком значении в официальном общественно-политическом лексиконе стало утверждаться понятие единой российской
нации, или народа, которое впервые в истории российского государства
применяется по отношению не только к русским, а ко всему его полиэтничному населению. Другими словами, дезинтегрирующему влиянию
этнического национализма отдельных республик сегодня противопоставляется этатистская идея общегосударственного национализма, призванная консолидировать их в одно целое. Подобное стремление преодолеть
с помощью националистического мировоззрения им же порождённые
центробежные тенденции напоминает то, что называется «клин клином
вышибать». Причём совершенно очевидно, что этот привлекательный, на
первый взгляд, своей простотой подход на самом деле таит в себе ещё
большие сложности и противоречия, способные лишь усугубить, а не решить имеющееся проблемы.
Конечно же, смена ценностных ориентиров в политическом курсе
постсоветской России от либеральных к националистическим не может
быть в полной мере объяснена логикой противостояния этническому национализму регионов. Ведь эта логика скорее востребовала бы использования федеральным центром либеральных подходов. Тогда почему же
всё-таки произошёл отказ от них? Несомненно, это имеет под собой более
глубокие причины, имеющие отношение к фундаментальным проблемам
российской истории. Они заключаются в том, что историческая незавершённость модернизационного процесса в России обусловливает сохраняющуюся в её общественном сознании устойчивую притягательность
«анти-либерального этатизма», отмеченную немецким исследователем
А. Улмандом [13, c.137-163]. Такая ситуация в России, на его взгляд, не
выбивается из современных общеевропейских тенденций, а, напротив,
отражает сложный исторический опыт движения европейских обществ
в ХХ веке к либеральной модели. А. Улманд показывает, насколько серьёзную роль в противодействии этому движению может играть глубоко укоренённый в массовом сознании национализм, который утверждает в качестве приоритетных базовых ценностей мобилизующие понятия нации
(или этноса) и национальной государственности, а не гражданские свобо-
55
ды, принципы демократии или идеи классовой борьбы, разлагающие, по
мнению националистов, монолитность общества. Имея в виду связанные с
этим социально-исторические катаклизмы, часто говорят о том, что «парадигматическим примером для изучения перехода к демократии» является
Испания [13, c.145]. В этом смысле классический пример успешной победы национализма над демократией даёт нам Испания времён гражданской войны 1936-39 годов, в ходе которой будущий франкистский режим
сформулировал ставшую для страны долгосрочной национальную идею:
«Испания единая! Испания великая! Испания свободная!» [9]. Эта триада,
взывающая к патриотическому идеалу «единства народа во имя величия и
свободы родины», вполне может считаться визитной карточкой национализма как универсального явления, которая позволяет идентифицировать
его в идеологической палитре той или иной страны.
В соответствии с таким представлением процесс возрождения национализма в постсоветской России выглядит достаточно типично: как
борьба с идеями либеральной демократии и как стремление выразить общегосударственную идеологию в духе «единства», «величия» и «свободы»
своей страны. Это стало проявляться уже на заключительном этапе «перестройки» во второй половине 1980-х годов. В условиях складывавшейся
тогда многопартийности претензии на роль «надпартийной», объединительной силы исходили от двух противоборствовавших течений – демократического и националистического, причём представители последнего
с самого начала взяли на вооружение характерный лозунг «За великую
и единую Россию!» [10]. Возможности политической консолидации на
такой основе изначально были на удивление прозорливо оценены современниками, исследовавшими эту проблему. Практически «по горячим
следам» было отмечено начавшееся «в течение трёх лет – с 1987 по 1990
год …сближение ортодоксально-коммунистической и национально-великоруской идеологий и движений». Этот ещё не вполне состоявшийся факт
казался маловероятным, учитывая идеологическую несовместимость коммунистов-ортодоксов и великорусских «патриотов», имевших ярую антикоммунистическую направленность. Однако, несмотря на некоторую растерянность исследователей по поводу того, что «многие …ортодоксальные
коммунисты-сталинисты на поверку оказываются …великодержавными
“патриотами”», тем не менее было сделано ставшее сегодня пророческим
предположение о том, что «именно в этой плоскости следует искать ключ
к перспективе политического процесса в целом» [10, c.26].
И действительно, в последующий период политическое развитие
России в целом характеризовалось усилением позиций национализма как
в государственной, так и в общественной сферах, превращением его в по-
56
литический мейнстрим. Именно по этой причине объективное исследование российского национализма несколько затруднено в самой России, и
поэтому больший интерес к этому проявляют зарубежные исследователи.
В частности, многие европейские учёные, отмечая тенденцию роста национализма в российском обществе и преобладание её над процессами
либерализации, указывают, что «некоторые из наиболее значимых групп,
движений и направлений в российском неправительственном секторе не
поддерживают или явно критикуют либеральную демократию», а «целый
ряд негосударственных организаций в России содержит ультранационалистические, фундаменталистские и, частично, фашистские подсекторы»
[13, c.138]. Характерно, что произошедшая идейная эволюция первоначально ненационалистических движений позволяет сегодня исследователям однозначно относить их к радикально-националистическому направлению, где в одном ряду оказываются достаточно влиятельные партии и
дискредитировавшие себя экстремистские группы: КПРФ, ЛДПР, РНЕ и
НБП [13, c.139]. Однако, на наш взгляд, для понимания ситуации в России более важное значение имеет прогрессирующее проявление национализма в сфере государственной политики.
Прежде всего, обращает на себя внимание то, что националистический тренд «единства-величия-свободы» окончательно утвердился в
официальной идеологии российского государства, определив программные установки и сами названия партий власти. Так, на учредительном
съезде партии «Единство» (2000 г.) её основная цель была сформулирована как «Великая, свободная Россия для процветания народа» [5, c.66].
Ярко выраженная националистическая риторика свойственна и программным документам партии «Единая Россия» (2001 г.). Подготовленный
ею совместно с администрацией Президента РФ манифест «Путь национального успеха» (2003 г.) содержит мобилизующий призыв к «новому
национальному подъёму», для которого «нужна объединённая воля всего
российского народа, …самое мощное в истории страны коллективное
усилие». Манифест в целом выдержан в великодержавной традиции, поскольку ориентирует «дух нации» в первую очередь на геополитические
критерии «национального успеха» России, связанные с «превращением
её в один из мировых центров». Обобщённо смысл манифеста можно
представить в тезисном виде следующим образом: поскольку «величие
страны начинается с великих целей», Россия «остро нуждается в идеологии успеха», чтобы преодолеть «разочарование и неверие, разъедающее
дух нации», и не допустить её «прозябания и …исторического поражения», «растворения в современном мире» или опасности оказаться «на
задворках мировой цивилизации» [5, c.97-98].
57
В манифесте «Единой России» получила выражение и другая важная черта, присущая националистам – бегство от всегда пугающей их
проблематики социальной справедливости. Отсюда категорическое неприятие и социалистического, и либерального идеалов. При этом используется типично националистическая аргументация: они рассматриваются
лишь как источник расколов и конфликтов в обществе, как исторически
безнадёжно отжившие и в условиях современности неспособные играть
социально-конструктивную роль. Собственно исходя из этого и обосновывается необходимость для российского общества объединительной
миссии патриотизма, в которой и позиционирует себя партия «Единая
Россия» [5, c.99].
Таким образом, для понимания особенностей идеологии партии
власти важно учитывать её стремление избегать обращения к социальным проблемам, пробуждающим в обществе протестные настроения и
идеи демократических реформ (неважно, в духе либерализма или социал-демократии). Попытки противопоставить им принцип патриотического единения народа стали составлять важную часть официального
идеологического дискурса современной России. Стратегия вытеснения
либеральной проблематики националистической патриотикой проводилась вжизнь настолько целенаправленно, что на практике это подчас
приобретало вид откровенных идеологических манипуляций. Например,
принятие 12 июня 1990 года Декларации о суверенитете РФ – событие,
несомненно, имевшее в глазах его участников демократическое, почти
революционное значение, получило отражение в официальном календаре как «День независимости России». Тем самым это должно было акцентировать в сознании российских граждан не идею победы демократии
над тоталитаризмом, а некий патриотический, национально-освободительный смысл, связанный с формально-юридическим «освобождением
России от СССР» и не вполне понятный не только для демократически
мыслящей, но даже для националистически настроенной части российского общества.
Однако, следует признать, что наибольшие трудности и сложности, которые должно испытывать российское государство в проведении
националистического курса, не связаны с необходимостью преодолевать
какие-либо антинационалистические тенденции. Напротив, они в современной России, кажется, подавлены как никогда. Проблема для российского государственного национализма с точки зрения восприятия его
проекта «единой нации» всем российским обществом лежит в плоскости
межэтнических отношений.
58
Проект «единой нации» как проблема межэтнического диало-
га. Главная сложность заключается в том, что стремление представить
Россию мононациональной несет в себе призыв к принципиально новой
идентичности, которую ещё только предстоит укоренить в самоидентификации российских этносов. Сделать это непросто, поскольку тезис о
единой российской нации вступает в явное противоречие с институализированным в их общественном сознании представлением о себе как
о самостоятельных нациях, обладающих собственной идентичностью,
а также историческим правом реализовывать и развивать её на основе
принципа самоопределения. Несомненно, это серьёзное противоречие
затрудняет позитивное восприятие идеи российской нации. Добиться
самоидентификации этносов как единого сообщества можно лишь при
условии, если формула такого единства будет в их глазах идеологически
легитимной, а для этого она должна учитывать их позицию. В конечном
счете, внутренняя прочность межэтнического единства всегда зависит от
того, насколько демократичен сам процесс его достижения. Будет ли он
основываться на плюралистической модели и межэтническом диалоге,
или же вместо этого всё будет определять диктат авторитарного государства? В конечном счете, будут ли в конструируемом образе единой нации
синтезированы ценностные представления различных обществ или же
они будут проигнорированы? К сожалению, именно последнее преобладает в идеологических подходах, призванных обеспечить межэтническое
единство постсоветской России.
Формируемый сегодня образ российской нации определяется исключительно русским этническим самосознанием, на основе традиционных патриотических ценностей русского народа. В результате, как отмечают современные исследователи, «нерусские россияне не узнают себя
в символах новой российской государственности. В неясном облике создаваемой на глазах официальной идеологии не просматривается очертаний культурного плюрализма. Знаковое оформление новой России свидетельствует скорее о конституировании официальной монокультуры, чем
о продумывании эффективной модели мультикультурализма» [8, c.17].
Так, государственный герб постсоветской России, по замыслу его создателей, призванный стать главным символом патриотического единства
российской нации вряд ли имеет шансы стать таковым. Он не учитывает
исторические представления и идеологические традиции, свойственные
нерусским обществам и неправославным конфессиям. В их восприятии
герб лишь воспроизводит образ великодержавной и православной Российской империи, целесообразность использования которого сегодня ос-
59
таётся весьма сомнительной не только для них, но и для определённой
части русского общества.
Подобным же образом обстоит дело и в традиционно важной для
русского патриотического сознания военной сфере, в частности, в оформлении официальных военно-патриотических ритуалов, в том числе, памятников Великой Отечественной войны. Произошедшая в этой сфере
смена нейтральной в этноконфессиональном отношении советской атрибутики на православно-русскую делает образ Великой Отечественной
войны, а вместе с ним и современную российскую армию всё менее узнаваемыми в глазах нерусского и неправославного населения. Этому не
может не способствовать то, что православное духовенство стремится к
монопольному положению в армии, о чём свидетельствует расширение
им практики совершения церковных обрядов по освящению военной
техники вместе с боевыми экипажами. Подлинный же моральный ущерб
порождает целенаправленное стремление самой российской армии не допустить появления в своих символах и образах «нерусских» элементов.
Например, нельзя не воспринимать как особенно унизительную форму
дискриминации то, что президентский полк, который в силу своих представительских функций рассматривается как своеобразный символ страны, согласно существующей официальной установке должен комплектоваться исключительно «лицами со славянской внешностью». На этом
фоне, как ни обидно сознавать, выгодно отличается ситуация в США, где
подобные воинские контингенты, напротив, формируются так, чтобы демонстрировать расовое разнообразие, составляющее неизменный демократический имидж американской нации.
Следует признать, что все эти негативные примеры выражают не
столько официально спускаемый сверху этнополитический заказ, сколько
стихийную социальную практику, объективно обусловленную абсолютным численным преобладанием в стране русского населения. Однако наряду с этим, к сожалению, нельзя не учитывать и очевидный факт распространения националистических настроений в широких слоях российского
общества, которое продолжалось даже на фоне «либерального бума» в
России, и относительного упадка националистических партий в конце
1990-х годов. Именно в этот период, согласно социологическим данным,
откровенно националистические позиции сформировались у значительной части российских граждан, считавших, что «Россия должна быть
государством исключительно русских людей» (15,7%), либо отдававших
«приоритет правам русских по сравнению с представителями иных национальностей» (27,1%) [2]. В совокупности этот националистический
массив составил 42,8% граждан страны. Однако если вполне логично
60
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]