Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Светило российской бюрократии. Исторический портрет М.М. Сперанского. Монография
.pdf
Глава вторая. Восхождение 63
удержаться от упрека, если видит недостатки в правительстве или
государстве. Не ищи заговорщиков и опасных замыслов вдали: революции — у трона».
Не менее сложную натуру представлял собою и предшественник
Обольянинова Александр Андреевич Беклешов. «Это был русский
человек старого закала, с резким и грубым обращением, не знавший
французского языка и едва его понимавший, но у которого под очень
грубой оболочкой билось правдивое и смелое сердце, сочувствующее
страданию ближнего. Его репутация благородного, порядочного человека была общепризнана»1, — писал о Беклешове в своих мемуарах Адам Чарторижский. Сперанский же, вспоминая о своих начальниках — генерал-прокурорах, отзывался о нем следующими грустными словами: «Беклешов был их всех умнее и всех несчастнее; ему
ничего не удавалось»2.
После восшествия на императорский престол Александра I Беклешов снова займет пост генерал-прокурора, но лишь на полтора года.
С образованием в сентябре 1802 года Министерства юстиции данный пост будет совмещен с должностью министра юстиции, которую
новый государь отдаст Г. Р. Державину. В 1807 году, когда Александр Андреевич будет главнокомандующим милицейскими формированиями, Сперанский напишет письмо своему сослуживцу по
генерал-прокурорской канцелярии Павлу Ивановичу Аверину, в котором скажет о своем отношении к Беклешову: «Я признаюсь вам
искренно, мне весьма прискорбно было бы, если бы случай сей привел его в малейшее сомнение о моей душевной к нему преданности,
которой не привык я переменять по обстоятельствам, в коих служба
и внешние обстоятельства против воли иногда поставляют»3.
Среди чиновников генерал-прокурорской канцелярии Михайло
Сперанский слыл за человека гордого, независимого в суждениях.
Правда, гордость его переходила иногда в некоторое высокомерие, а
независимость — в излишнюю категоричность. Вместе с тем был он
склонен к насмешкам. Никто не мог лучше его подметить в поведении того или иного человека какую-нибудь нелепость с тем, чтобы
при случае высмеять ее. В этой свой насмешливости он не щадил
даже собственных начальников, то есть тех, которым особенно ста-
1
Чарторижский А. Мемуары. М., 1998. С. 163.
2
Цит. по: Успенский М. И. Могила последнего генерал-прокурора // Русский архив.
1906. Кн. 1. С. 367.
3
Письмо М. М. Сперанского П. И. Аверину (без даты) // Раут. 1852. С. 46.
64 Светило российской бюрократии. Исторический портрет М. М. Сперанского
рался понравиться. В шутки, бросаемые в их адрес, Михайло вливал
иной раз столько яда, что они переставали быть доброй насмешкой
и превращались в настоящую злую сатиру. Подобным образом он
«шутил», естественно, за спиной своих начальников — надеялся, вероятно, на то, что слушатели его будут держать язык за зубами. Надежда эта нередко оказывалась напрасной — среди слушателей, как
правило, находился «доброжелатель», который передавал его наполненные ядом шутки непосредственно тому, в чей адрес они отпускались. После каждого такого случая отношение начальника к Сперанскому резко менялось к худшему, отчего Михайло очень страдал.
Бывало так, что, испытав на себе гневный выпад своего начальника,
молодой чиновник приходил домой и буквально заливался слезами.
Тогдашний его приятель Василий Кириллович Безродный вспоминал впоследствии, как горько жаловался ему однажды Сперанский
на генерал-прокурора Обольянинова: «Помилуйте, хоть бы сейчас
броситься в пруд. Работаю день и ночь, а от Петра Хрисанфовича
слышу одни ругательства; сейчас еще, Бог знает за что, разбранил
меня в пух и обещал запрятать в казематы на семь сажен под землею. Этого вынести нельзя!»
Проходило, однако, время, и разгневанные на язвительного Сперанского начальники опять становились к нему милостивы, и зачастую еще более, нежели прежде. Михайло удостаивался от них новых милостей.
Годы спустя Сперанский расскажет о весьма примечательном случае, который произошел с ним в то время, когда генералпрокурором был П. Х. Обольянинов: «При нем раз угодно было государю приказать в две недели сочинить коммерческий устав; для
того набрали с биржи сорок купцов и всех их, вместе со мною, заперли в Гатчине. Угощали прекрасно, позволили гулять по саду, и
между тем требовали, чтоб проект был готов на срок; но что могли
сделать купцы, не имевшие никогда в помысле сочинять законы, да
и пишутся ли законы целыми обществами. Дни однако ж проходили,
а не выполнить волю государя и подумать было невозможно. Сам я
тоже не был законник, понятия не имел о делах и пользах коммерческих, но был молод, перо было гибко — кому же иному приняться
за дело? Вот я потолковал то с тем, то с другим купцом, и к сроку
устав был готов. Одно в нем не понравилось: почему в статьях к титулу Императорского Величества не приобщено местоимения „Его“?
Обольянинов, не знав, что отвечать государю, налетел ко мне с бешенным выговором; но я доказал ему, что тут нет ошибки. Объяс-
Глава вторая. Восхождение 65
нение мое уважили, однако ж местоимение велели везде вставить
по старому обычаю»1. Сперанский и после такого случая все равно
продолжал писать словосочетание «императорское величество» без
место имения «его». Этому правилу он следовал впоследствии и во
время своей работы во Втором отделении Собственной Его Императорского Величества канцелярии над «Сводом законов Российской империи». «Законы, — объяснял он редакторам «Свода…», —
пишутся не на одно царствование, а на престоле может быть и лицо
женского пола; притом Величество разумеется здесь отвлеченно, не
как человек, а как власть»2.
Не прощавший никому малейшего вольнодумства, император Павел, как ни странно, снисходительно относился к проявлениям этого
свойства со стороны Сперанского. Более того, дерзкий попович еще
и получал от государя награды и разные почетные назначения.
Так, еще 28 ноября 1798 года Сперанский был назначен Павлом герольдом ордена Святого апостола Андрея Первозванного.
14 июля 1800 года он был возведен императором на место секретаря
этого ордена с дополнительным жалованьем в 1500 руб. В тот же
день Павлом I был издан указ Сенату, которым Сперанскому и другим лицам жаловалось по две тысячи десятин земли каждому «в вечное и потомственное владение из казенных земель, в Саратовской
губернии»3.
1
Цит. по: Корф М. А. Жизнь графа Сперанского. Том 1. С. 64. Н. И. Греч привел
в своих «Записках» другую версию истории написания проекта коммерческого
устава. По его словам, «однажды, во время пребывания двора в Гатчине, генерал-
прокурор (Петр Хрисанфович Обольянинов), воротясь от императора с докла-
дом, объявил Безаку, что государь скучает, за невозможностью маневрировать
в дурную осеннюю погоду, и желал бы иметь какое-либо занятие по делам граж-
данским. „Чтоб было завтра!“ — прибавил Обольянинов строгим голосом. По-
ложительный Безак не знал, что делать, пришел в канцелярию и сообщил свое
горе Сперанскому. Этот тотчас нашел средство помочь беде. „Нет ли здесь какой-
нибудь библиотеки?“ — спросил он у одного придворного служителя. „Есть, су-
дарь, какая-то куча книг на чердаке, оставшихся еще после светлейшего князя
Григория Григорьевича Орлова“. „Веди меня туда!“ — сказал Сперанский, оты-
скал на чердаке какие-то старые французские книги и в остальной день и в сле-
дующую ночь написал набело: „Коммерческий устав Российской Империи“. Обо-
льянинов прочитал его императору. Павел подмахнул: „Быть по сему“, и наградил
всю канцелярию. Разумеется, что этот устав не был приведен в действие, даже не
был опубликован. Обнародовали только присоединенный к нему штат Коммерц-
коллегии (15 сент. 1800 г.)» (Греч Н. И. Записки о моей жизни. М., 1990. С. 51).
2
Цит. по: Корф М. А. Жизнь графа Сперанского. Том 1. С. 65.
3
См.: Сенатский архив. Том 1: Именные указы императора Павла I. СПб., 1888.
С. 634–635.
66 Светило российской бюрократии. Исторический портрет М. М. Сперанского
31 декабря 1800 года Сперанский был удостоен звания почетного Кавалера Ордена Иоанна Иерусалимского (ранее называвшегося Мальтийским). В жалованной грамоте, объявлявшей об этом
событии, говорилось: «Божиею Милостию Мы, Павел Первый, Император и Самодержец Всероссийский и прочая, и прочая, и прочая, Великий Магистр Державного Ордена Св[ятого] Иоанна Иерусалимского1 и прочая, и прочая, и прочая Нам любезно верному
статскому советнику Сперанскому. Усердная и ревностная служба
ваша обратила на вас Императорское Наше внимание, почему во
изъявление особенного Нашего к вам благоволения пожаловали
Мы вас почетным Кавалером Державного Ордена Св[ятого] Иоанна
Иерусалимского»2.
Подобные награды, которыми удостаивали Сперанского его начальники, порождали у его современников, а впоследствии и у его
биографов, мнение о том, что в основе его удивительной карьеры
лежало присущее ему умение угождать привычкам и вкусам влиятельных сановников. «Предположив даже, — уверял М. А. Корф, —
что Сперанский далеко превосходил всех своих товарищей способностями и, заняв, почти тотчас по определении своем на службу,
немаловажный пост экспедитора (начальника отделения) генералпрокурорской канцелярии, имел случай отличиться, все же источник
таких беспримерных наград следует, конечно, искать более в личном
расположении к молодому чиновнику, нежели в каких-нибудь особенных, необычайных заслугах, для которых и самое поле его деятельности еще было не довольно широко»3. В данном объяснении
карьеры Сперанского упускалось из виду одно важное обстоятельство — в основе «личного расположения к молодому чиновнику» со
стороны видных сановников лежали не только его умение разгадывать характеры и приспосабливаться к ним, но во многом именно его
1
Император Павел I являлся Великим магистром Ордена Иоанна Иерусалимского
с 29 ноября 1798 г.
2
Тридцать четвертый параграф «Конвенции, заключенной с Державным Орденом
Мальтийским и его Преимуществом Гроссмейстерским об установлении сего Ор-
дена в России», устанавливал: «Почетные кавалеры в России, то есть те, кои не
доказав дворянства своего в Мальтийском Ордене, получили позволение носить
крест, называемый «di Divizione et di Grazia» (Благочестия и Милости), должны
носить малый крест в петлице, мундира же Великого Российского Приорства им
не употреблять без особенного на то позволения Его Императорского Величества
и Преимущественнейшего Гроссмейстера».
3
Корф М. А. Жизнь графа Сперанского. Том 1. С. 47–48.
Глава вторая. Восхождение 67
умственные способности и заслуги, которые в специфических условиях царствования Павла I приобретали повышенную цену.
«При всех дворах, всюду, — отмечал в своих записках А. М. Тургенев, — на одну умную голову в XVIII веке считали сотни по три
пустых глупых голов, которые (разумею эти последние головы) находились в числе царедворцев не по уму и достоинствам, но по рождению, связям родства, богатству»1. Россия не только не была исключением в этом отношении, но, пожалуй, даже более других европейских стран подтверждала правило. Положение усугублялось
крайне низким уровнем образованности основной массы чиновничества. Канцелярии различных ведомств были наполнены людьми,
которые, умея кое-как читать, переписывать бумаги, не способны
были сколько-нибудь сносно изложить те или иные мысли в письменном виде, составить текст доклада или указа. Надо ли сомневаться, что любой чиновник, получивший достаточное образование,
обладавший умением составлять бумаги, в той обстановке, когда бумаг становилось все больше и больше и значение канцелярий все более возрастало, неизбежно выделялся из массы своих сослуживцев.
Сперанский же мог не просто написать бумагу — среди окружавших
его чиновников, да и вообще в России, ему не было равных в логичности и изяществе изложения тех или иных мыслей на бумаге.
В историю России он войдет, помимо прочего, и как создатель русского канцелярского языка. Наделенный от природы острым умом,
энциклопедически образованный, он обладал способностью с полуслова, полунамека постигать мысль другого и развивать ее до конца.
Ему было присуще также редчайшее умение превращать собственную мысль в мысль своего начальника посредством незаметного ненавязчивого внушения2. Написав текст письма или доклада, Сперанский оставался целиком в тени — начальник его ставил под ним собственную подпись, и выходило так, будто бумагу написал лично он.
Михайло предоставлял, таким образом, каждому из начальников
1
Записки Александра Михайловича Тургенева // Русская старина. 1887. Том 53.
№ 1. С. 83.
2
На эту черту М. М. Сперанского обращал внимание в своих мемуарах хорошо
знавший его по службе Ф. П. Лубяновский. «Ум его в делах с первого шага резко
обозначался отличною способностью по одному слову, по легкому намеку разга-
дывать и развивать чужую мысль в полном ее объеме, еще более редким уменьем
прививать другому свою мысль так, чтобы тот и не заметил, что то не его мысль»
(Воспоминания Федора Петровича Лубяновского // Русский архив. 1872. Вып. 3
и 4. Стлб. 481).
68 Светило российской бюрократии. Исторический портрет М. М. Сперанского
возможность выглядеть в глазах знакомых, сослуживцев, а то и самого императора умнее, чем был он на самом деле. В этом и заключался во многом секрет того удивительного благорасположения, каковое имел Сперанский от своих начальников, прощавших ему даже
едкие насмешки над их персонами.
С другой стороны, капризный характер императора Павла I, его
крайне своевольный и оттого беспорядочный стиль управления неимоверно поднимал в глазах сановников значение ума и умения быстро находить решение в самой сложной ситуации. Каждый из начальников Сперанского, желая обезопасить себя в условиях подобного правления, когда курьезные распоряжения сыпались на их
головы почти ежедневно, старался всегда иметь под рукою умного,
расторопного человека, способного спешно отыскать надлежащий
способ исполнения и самого странного из приказов. То было одно из
тех счастливых времен в истории России, когда чиновник мог умом
своим, званиями, высокими деловыми качествами исторгнуть из своего начальства благорасположение к себе и покровительство.
Самая любопытная страница в биографии молодого Сперанского,
начинавшего свою карьеру на государственной службе, — его взаимоотношения с императором Павлом. К сожалению, сохранилось
слишком мало документов и свидетельств современников для того,
чтобы представить эту страницу во всей полноте. Речь может идти
разве что о нескольких ее фрагментах, к тому же плохо между собою
совмещающихся.
Один из таких фрагментов — свидетельство Н. С. Ильинского.
Лето 1800 года Павел I вознамерился провести в Гатчине. При особе
своей он повелел находиться и Обольянинову. Петр Хрисанфович,
отъезжая в Гатчину, прихватил с собою и Сперанского. Ильинский,
также сопровождавший генерал-прокурора в этой поездке, рассказал впоследствии в своих мемуарах о том, как Павел, узнав о прибытии в свою резиденцию Сперанского, тотчас набросился на Обольянинова: «Это что у тебя школьник Сперанский — куракинский, беклешовский? Вон его сейчас!» Петру Хрисанфовичу стоило больших
трудов смирить императорский гнев. Сохранить поповича при себе
ему удалось лишь утверждением, что он, Обольянинов, «держит его
в ежовых рукавицах». Вскоре после этого эпизода Павел прогуливался в гатчинском саду и встретил одного знакомого чиновника с
другим, которого не знал. «Это кто с тобою?» — спросил Павел знакомого. «Наш чиновник Сперанский», — ответил тот. И Павел, по
рассказу Ильинского, не сказав ни слова, отвернулся, закинув голову
Глава вторая. Восхождение 69
назад и отдуваясь. Этот жест был обычным выражением его негодования1.
Имеется, однако, и совсем иного рода свидетельство об отношении императора Павла I к Сперанскому. И принадлежит оно… Сперанскому. В царствование Николая I Михайло Михайлович руководил работами по составлению «Полного собрания законов Российской империи». С целью избежания ошибок работы эти велись
непосредственно с подлинными экземплярами высочайших указов,
которые специально были приносимы из Сената. С ними тщательно
сверяли тексты списанных с указов копий. Однажды, когда шла работа с подлинными законодательными актами, подписанными императором Павлом, Сперанский обратил свое внимание на один из
указов, который начертан был четким, прямым и твердым почерком. Вглядевшись в него, он узнал свою руку. «Ах, это мой почерк,
этот указ писан мною», — заговорил он, обратясь к работавшим
в комнате чиновникам и, осмотрев с любопытством собственной рукой изготовленный указ, тут же добавил: «Да, это было самое трудное время из всей моей службы, когда я находился в кабинете Его
Величества Павла Петровича; известен его характер, скорый, живой
и строгий. Бывало, государь приедет, призовет меня и даст на словах повеления написать к назначенному часу девять, пятнадцать и
даже более разнородных повелений и указов Сенату. Сочинять и отдавать переписывать эти повеления и указы решительно было некогда, а потому я их всегда сам писал, прямо набело». Это признание Сперанского передал в своих воспоминаниях чиновник Григорий Александров, сидевший как раз за тем столом, возле которого
остановился его начальник Сперанский и работавший именно с тем,
принадлежавшим его перу, указом2.
О том, что Сперанского уже во время правления императора
Павла часто привлекали к написанию текстов государевых указов, свидетельствует в своих мемуарах и Иван Иванович Дмитриев.
«При восшествии на престол императора Павла, — сообщает он, —
князь Куракин, получа звание генерал-прокурора, принял Сперанского в гражданскую службу и определил в свою канцелярию. С того
времени начали развиваться способности его к письмоводству. Про-
1
См.: Из записок Николая Степановича Ильинского // Русский архив. 1879.
Вып. 11. С. 391.
2
См.: Александров Г. Н. Мои воспоминания о Сперанском // Русский архив. 1904.
Вып. 11. С. 374–375.
70 Светило российской бюрократии. Исторический портрет М. М. Сперанского
екты манифестов, указов, учреждений, докладные записки — все это
поручаемо было сочинять только Сперанскому, ибо никто в канцелярии не имел более образованности и не писал лучше его. С переменою министров не переменялось счастие его по службе. Он был
нужен равно всем генерал-прокурорам. Каждый награждал труды
его»1.
Если все в действительности было так, как описано в приведенных рассказах, если Сперанский действительно был вхож в кабинет
императора Павла и часто исполнял личные его повеления (надо думать, с блеском), тогда на редкость скорая карьера поповича на государственной службе в годы Павлова царствования окончательно
перестает быть загадкой. Тогда еще более очевидной становится
ошибка Модеста Корфа, видевшего источник выпавших на долю
Сперанского «беспримерных» наград «более в личном расположении к молодому чиновнику, нежели в каких-нибудь особенных, необычайных заслугах».
В гражданскую службу Сперанский вступил личностью в общих
чертах своих уже сформировавшейся. Как-никак, а исполнилось ему
к тому времени 25 лет. В этом обстоятельстве таилось довольно значимое отличие его от большинства других русских чиновников. По
обыкновению в России служить начинали в возрасте 15–16 лет. Родители стремились пораньше определять своих чад на службу с тем,
чтобы они пораньше могли выйти в чины. Следствием такой практики являлось то, что формирование мировоззрения молодых людей, созревание их характеров происходило в удушливой чиновной
атмосфере. Много надобно было иметь природного ума и благодушия, чтобы сохранить здесь свою личность.
Тягостная для человеческой души атмосфера чиновной службы
не могла не сказываться вредным образом на характере Сперанского. Каждодневное актерство во взаимоотношениях со своими
начальниками и сослуживцами, постоянное сдерживание, подавление истинных своих чувств, изображение эмоций, к которым привыкли окружающие, которых они ждали, но каковые были чужды
его сердцу, формировало в нем искусственность речи и манер — личину, панцирем ложившуюся на его живую личность. Но окованная,
она продолжала жить. Кроме существования чиновничьего, видимого всем, Михайло имел существование сугубо внутреннее, сокрытое от постороннего глаза. Он возвращался из канцелярии домой и
1
Дмитриев И. И. Взгляд на мою жизнь. М., 1866. С. 197.
Глава вторая. Восхождение 71
целые часы проводил в одиночестве, предаваясь чтению философских книг и размышлению — занятию, которое еще в семинарских
стенах вошло для него в привычку. Это потаенное от окружающих
существование и спасало его личность от того омертвения, которым угрожала ей атмосфера бюрократических учреждений. И все же
трудно было бы Сперанскому предохранить себя от вредного воздействия окружавшей его обстановки, когда б не явилось ему нечто,
в молодости по-особому ожидаемое, но тем не менее приходящее
всегда неожиданно. Бросив молодого поповича в болото чиновной
службы, судьба проявила к нему все ж таки свое благоволение и послала ему то, что самой сутью своей предназначено быть подлинным
ангелом-хранителем всякой человеческой души от окружающих ее
мерзостей. Судьба послала Михайле… любовь.
Действовала она через посредство А. А. Самборского. Во время
своего пребывания в Лондоне Андрей Афанасьевич познакомился
со швейцарским семейством Плантов, состоявшим из двух взрослых
братьев и четырех разного возраста сестер. Родители их некогда проживали в Швейцарии, затем в поисках лучшей доли переехали в Англию и здесь, устроив жизнь своим детям, умерли. Из братьев Плантов Самборский особенно подружился с Джозефом. Тот родился
в 1744 году и ко времени знакомства с русским священником работал
библиотекарем в Британском музее и одновременно служил в Королевском обществе (английской Академии наук). Из сестер особенно
благоприятное впечатление произвела на Андрея Афанасьевича
младшая — Анна-Элизабет. Она получила хорошее образование —
обучалась музыке, пению, игре на арфе, знала несколько иностранных языков. Наделенная природой живым умом и возвышенными
чувствами, она, казалось, была создана для счастья. Однако жизнь
принесла ей только горести. Анна-Элизабет полюбила всем своим
пылким сердцем сельского пастора Генри Стивенса. Но тот был беден: скудный доход от прихода близ Ньюкасла составлял все его богатство, и ее братья выступили поэтому категорически против того,
чтобы она вышла замуж за Генри. Тогда Анна-Элизабет бежала из
дому и, обвенчавшись против воли своих братьев с бедным сельским
пастором, поселилась у него. Любовь помогала ей стойко переносить
обрушившиеся на нее материальные лишения. И кто знает, как бы
сложилась в дальнейшем ее жизнь, если б не случилось несчастье.
В 1789 году Генри Стивенс умер, и молодая женщина осталась одна
с тремя малолетними детьми: сыном Френсисом и двумя дочерьми,
старшую из которых звали Элизабет, а младшую — Марианной.
72 Светило российской бюрократии. Исторический портрет М. М. Сперанского
Оказавшись в отчаянном положении вдова Стивенс обратилась к
Самборскому, доброму ее знакомому, крестному отцу ее старшей дочери. Андрей Афанасьевич, возвратившийся к этому времени в Россию, пригласил ее к себе в Санкт-Петербург. Иного выхода у бедной
женщины не было, и она приняла приглашение. Будучи законоучителем великих князей, Самборский имел большие связи среди петербургской знати, поэтому ему не составило особого труда устроить
свою английскую знакомую гувернанткой в один из первых домов
Санкт-Петербурга — в семью графа Андрея Петровича Шувалова.
Обосновавшись в России, госпожа Стивенс выписала к себе из Англии своих дочерей. Самборский позаботился и об их участи, поместил Элизабет и Марианну в частный пансион.
4 марта 1797 года император Павел I издал указ об учреждении
«Экспедиции государственного хозяйства, опекунства иностранных и сельского хозяйства». Общее наблюдение за деятельностью
данного органа было возложено на генерал-прокурора князя Куракина. В его состав первоначально вошли два сенатора и четыре
члена, одним из которых был назначен Самборский. Первой заботой учрежденной «Экспедиции…» стала организация сельскохозяйственной школы, проект создания которой Самборский подавал
когда-то Екатерине II. Императрица, хотя и благосклонно относилась к данному проекту, постоянно откладывала его осуществление.
Павел же испытывал большое удовлетворение в тех случаях, когда
ему удавалось осуществить на практике то, что его мать намеревалась сделать, но по каким-то причинам не сделала. Его величество
выделил для организации сельскохозяйственной школы обширный
участок земли, располагавшийся в Тярлево — между Павловском и
Царским Селом. Этот участок примыкал к дому Самборского в Белозерке. Назначенный директором школы, Андрей Афанасьевич
стал проживать здесь каждое лето. Жена его умерла в 1794 году.
Двумя годами ранее скончался от чахотки и его сын Александр.
Остался Андрей Афанасьевич с двумя дочерьми: Анной и Софьей.
Софья вскоре вышла замуж за Василия Федоровича Малиновского,
впоследствии первого директора Царскосельского лицея, а в рассматриваемое время чиновника Коллегии иностранных дел1. Анна,
старшая из дочерей, замуж не вышла, осталась со своим отцом хозяйкой в его доме.
1
В 1789–1791 гг. Василий Федорович Малиновский (1765–1814) работал в рос-
сийском посольстве в Лондоне.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]