Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Светило российской бюрократии. Исторический портрет М.М. Сперанского. Монография
.pdf
Глава пятая. Падение 223
лее двух часов и по содержанию был весьма необычным. Вот некоторые его подробности, рассказанные Сперанским Х. Я. Лазареву.
Когда государственный секретарь вошел в императорский кабинет, Александр ходил взад-вперед, о чем-то размышляя. «Здравствуйте, Михайло Михайлович, — сказал он, — много у тебя сегодня
бумаг?» — «Довольно», — был ответ. — «Хорошо, оставь их здесь, я
просмотрю их после». После этих своих слов Александр немного помолчал. Затем подошел к Сперанскому поближе и спросил: «Скажи
мне по совести, Михайло Михайлович, не имеешь ли ты чего на совести против меня?» Сперанский, услыхав сей вопрос, растерялся,
ноги у него, как сам он признавался впоследствии, задрожали. Александр тем временем продолжал: «Повторяю, скажи, если что имеешь». — «Решительно ничего», — отвечал, несколько опомнившись,
госсекретарь. Тогда император произнес то, ради чего, собственно, и
вызвал Сперанского к себе и затеял весь этот разговор с ним: «Обстоятельства требуют, чтобы на время мы расстались. Во всякое другое время я бы употребил год или даже два, чтобы исследовать истину полученных мною против тебя обвинений и нареканий. Теперь
же, когда неприятель готов войти в пределы России, я обязан моим
подданным удалить тебя от себя. Возвратись домой, там узнаешь
остальное. Прощай!»
Сперанский не сказал Лазареву, в чем заключались официально
выдвинутые против него «обвинения и нарекания». Суть последних приоткрыло его письмо к Александру I, датированное январем
1813 года. «Я не знаю с точностию, в чем состояли секретные доносы, на меня возведенные, — писал в нем Михайло Михайлович. —
Из слов, кои при отлучении меня Ваше Величество сказать мне изволили, могу только заключить, что были три главные пункта обвинения: 1) что финансовыми делами я старался расстроить государство;
2) привести налогами в ненависть правительство; 3) отзывы о правительстве».
По свидетельству сановников, находившихся во время разговора
в секретарской комнате, Сперанский вышел из кабинета императора в начале одиннадцатого часа. Он был в крайне расстроенных
чувствах, которые попытался было скрыть от присутствовавших, повернувшись к ним спиной, но не сумел. Подвела попавшая под руку
собственная шляпа. Михайло Михайлович стал укладывать ее в свой
портфель вместо бумаг и, обнаружив, что делает что-то несуразное,
опустился в бессилии на стоявший рядом стул. Кто-то, встревоженный бледностью его лица, побежал за водой, и в этот момент дверь
224 Светило российской бюрократии. Исторический портрет М. М. Сперанского
государева кабинета вновь отворилась, и показался Александр,
весьма мрачный лицом. Упавшим голосом он произнес: «Еще раз
прощайте, Михайло Михайлович» — и скрылся.
Сперанский по выходе из дворца направился сначала в дом к
Магницкому. Там ему представился случай точнее угадать свою
участь: Магницкого дома не оказалось — он только что был увезен в ссылку. К своему дому Михайло Михайлович подошел около
полуночи, внешне совершенно спокойный. Еще издали заметил он
приставшую к подъезду почтовую кибитку. В самом же доме встретил министра полиции Балашова и правителя его канцелярии Якова
де Санглена. Уже готовый к наихудшему, Сперанский равнодушно
выслушал государево предписание немедленно ехать в ссылку в город Нижний Новгород. Тут же были собраны имевшиеся в доме деловые бумаги и заперты в кабинет, который де Санглен запечатал.
Часть бумаг Сперанский сложил в особый пакет, написал к ним несколько строк сопроводительного письма, скрепил пакет собственной печатью и отдал Балашову с просьбой передать лично государю.
Затем подошел к двери в спальню, за которой спали его дочь и теща,
но так и не решился войти и разбудить их. На скорую руку набросал им записку прощания с приглашением приехать к нему по весне.
Вновь подошел к двери спальни и по русскому обычаю перекрестил
ее в знак прощального благословения спавших за нею. После чего
торопливо простился с прислугой, вышел из дому и сел в кибитку.
Стояла морозная погода, и потому невозможно было ехать без теплой шапки. Но у Сперанского, как оказалось, таковой не имелось.
Тогда его камердинер Лаврентий, довольно ленивый, но добродушный мужик, отдал ему собственную теплую шапку, которую недавно
купил.
Современники назовут это событие «падением Сперанского», но
будут вполне осознавать, что в действительности произошло не простое падение высокого сановника, которое часто случается в сложной и азартной игре, именуемой политикой. Пал не просто сановник, но реформатор. Сама форма «падения» — внезапная ссылка
без какого-либо официального указа или объявления, — вызывала
по меньшей мере недоумение. За что мог подвергнуться Сперанский
столь странному наказанию? Это недоумение должно было возрасти
еще более вследствие тех слухов, которые облепили случившееся с
ним.
Самым распространенным был слух об измене. «Велик день для
Отечества и для нас всех 17-й день марта! — восторгалась в сокро-
Глава пятая. Падение 225
венных своих записках Варвара Ивановна Бакунина. — Бог ознаменовал милость свою на нас, паки к нам обратился, и враги наши
пали. Открыто преступление в России необычайное, измена и предательство. Не известно еще всем ни как открылось злоумышление, ни
какие точно были намерения и каким образом должны были приведены быть в действие. Должно просто полагать, что Сперанский намерен был предать отечество и Государя врагу нашему. Уверяют, что
в то же время хотел возжечь бунт вдруг во всех пределах России, дав
вольность крестьянам, вручить им оружие на истребление дворян.
Изверг, не по доблести возвышенный, хотел доверенность государя
обратить ему на погибель»
1
. Сходными чувствами преисполнен был
Александр Яковлевич Булгаков, восклицавший в своей дневниковой
записи 22 марта 1812 года: «Открыт в Петербурге заговор, состоявший в том, чтобы Россию французам отдать… Как не сделать примерного наказания — Сперанского не повесить?!.. О, изверг! Чудовище! Неблагодарная, подлая тварь!»
2
Не все, однако, поверили, в измену. К примеру, военный министр Барклай-де-Толли, узнав об изгнании Сперанского из Петербурга, возмутился: «Итак, зависти и злобе удалось-таки взять верх
над правдою!» По происшествии некоторого времени, когда первые
страсти, порожденные описываемым событием, улеглись, в русском
обществе начали более склоняться к мнению, что измена здесь ни
при чем. Главную причину падения Сперанского с вершины власти
многие стали усматривать в его реформаторской деятельности, в попытке ограничить самодержавие.
Из депеши датского министра Блома государственному
министру Розенкранцу от 26 марта 1812 года:
«Любопытство публики относительно того, за что сосланы Сперанский и Магницкий, не удовлетворено. Однако с большею вероятностью начинают предполагать, что вина их скорее касается внутренних дел, а не преступных внешних сношений… Сперанский был главным
деятелем в последнем образовании Государственного Совета. В нем
приспособил он себе место важное не столько по внешности, как по
1
Двенадцатый год в записках Варвары Ивановны Бакуниной // Русская старина.
1885. Том 47. № 9. С. 393.
2
Выдержки из записок Александра Яковлевича Булгакова // Русский архив. 1867.
Вып. 12. Стлб. 1367.
226 Светило российской бюрократии. Исторический портрет М. М. Сперанского
сущности, предоставлявшее ему непререкаемую возможность иметь
главный голос во всех совещаниях. Пользуясь сверх того отменным доверием Государя, он более или менее произвольно распоряжался всеми
определениями этого Совета. Сам он как будто не появлялся на сцене,
а между тем волочил, задерживал, останавливал или же ускорял и
воспроизводил под другим видом дела, подлежавшие обсуждению, смотря по тому, какой оборот они принимали, угодный ему или неблагоприятный. Оставаясь позади занавеса и держа в своем распоряжении
пружины, он действовал ими с большою ловкостью, так что министр,
несогласный с ним во мнении и чуждавшийся его направления, непременно проигрывал в борьбе с этим человеком, вооруженным столь превосходными средствами. Направление, господствовавшее во всем, что
сходило с его рабочего стола, проникнуто началами новых философов.
Он, между прочим, стремился стеснить и определить неограниченную
власть правительства. Но почва слишком мало подготовлена, чтобы
возращать на ней плоды республиканские. Произошло явление чрезвычайное: публика противится усилиям Государя, желающего лишиться
значительной доли своей власти: тогда как везде в других странах это
стремление к преобразованиям обнаруживается совершенно в противоположном направлении. Мне кажется, можно предсказать, что новый Государственный Совет, ныне лишенный главного дельца своего,
скоро сделается по-прежнему ничем не значащим».
То же. От 29 марта 1812 года:
«Заботливо и живо следят за секретным комитетом по делу Сперанского; но работы его покрыты непроницаемою тайною. По мнению,
наиболее вероятному, главное преступление, в котором он повинен,
состоит в предумышленном и полном расстройстве существующего
образа правления».
В 1841 году митрополит Филарет вспомнит события тридцатилетней давности, связанные с падением Сперанского. «Сперанский и
Магницкий чуть было не ввергли в пропасть наше Отечество, — напишет он в письме к Порфирию Успенскому. — Они вздумали ввести
у нас конституционное правление и уже предложили покойному Государю для подписи свое постановление, которым ограничивалась
власть самодержавия: но, к счастью, дух Русский одолел их, и постановление разобрано».
Глава пятая. Падение 227
* * *
Противники Сперанского торжествовали. Главные интриганы чувствовали себя героями. «Откровенность, с которой я действовал, мужество, которое я употребил, чтобы сорвать маску с этого человека,
пользовавшегося неограниченным доверием и милостью государя,
наконец, средства, которые были даны ему для оправдания, — все
это вместе взятое возбудило великое удивление всех русских; слава и
честь, выпавшие на мою долю по этому поводу, были преувеличены,
так как я исполнил лишь свой долг» — так оценивал Густав Мориц
Армфельд свою роль в интриге против русского реформатора. Эту
похвалу в собственный адрес он выразил в письме к дочери, написанном 12 июня 1812 года. Три месяца прошло после высылки Сперанского из Петербурга, но шведский барон продолжал исходить
восторгами. Как мало все же надо интригану для счастья!
Для Сперанского с высылкой из столицы наступили времена новых испытаний. «Есть ли возможность понять будущее?» — вопрошал он у себя, будучи молодым. Ответа же дать не мог. Ответ на такой вопрос не дается никому в начале жизни — в ту пору, когда будущего больше прошлого. Он дается нам лишь тогда, когда будущее
в нашей жизни становится коротким отрезком времени, а прошлое
расползается длинной чередой разнообразных событий, различных
житейских подробностей. Тогда и только тогда появляется возможность увидеть, что в каждом мгновении нашей судьбы непременно
есть нечто, предвещающее будущее, и что нет в человеческой жизни
события, на которое не было бы в предшествующем хоть малейшего
намека.
Будучи государственным секретарем, Сперанский, помимо дел
внутреннего управления, занимался также некоторыми делами международной политики. Он являлся, в частности, посредником в секретной переписке графа Карла Васильевича Нессельроде, пребывавшего в Париже с сентября 1807 до февраля 1810 года в качестве
советника российского посольства, с императором Александром.
В целях поддержания тайны главным лицам, без упоминания которых в этой переписке трудно было обойтись, придумали присвоить
условные имена. Так, Наполеон обозначался словами «мой друг»,
«Терентий Петрович», «милое сердце»; Талейран — «мой кузен Генрих», «юрисконсульт»; его величество Александр I выступал «мудрецом» или «Луизой». Сперанскому было назначено имя «путешественник». 17 марта 1812 года Михайло Михайлович и в действительности стал путешественником.
228 Светило российской бюрократии. Исторический портрет М. М. Сперанского
* * *
Филипп Филиппович Вигель, относившийся к Сперанскому со стойкой враждебностью и с радостью воспринявший его изгнание из Петербурга, пытался найти объяснение этому событию, которое, не
случись войны с Францией, было бы, несомненно, самым значительным из всего произошедшего в России в 1812 году. Но и много лет
спустя останавливался в недоумении, не находя сколько-нибудь разумного ответа на вопрос, за что же был Сперанский изгнан из мира
столицы и власти.
Из «Записок Филиппа Филипповича Вигеля»:
«Уже давно все это было, уже давно нет того, кто был благом и казнию Сперанского, его самого уже нет, а повесть об его изгнании все
еще остается для нас загадкою, и вероятно, даже потомством нашим
не будет разгадана. В преданиях русских она останется то же, что во
Франции история о Железной Маске».
Разные бывают тайны в истории. Бывают такие, что заключаются в неизвестности главных участников событий. Случай с Железной Маской — самый яркий пример подобного рода тайн. Здесь неизвестно главное действующее лицо — человек, спрятанный под железной маской, которая заменила собой не только его физиономию,
но даже и само имя его.
Однако бывают и такие исторические события, о которых известно почти все: большинство действующих лиц и действий их. Тем
не менее, события эти предстают для всех самой загадочной тайной.
Здесь таинственность заключается в неизвестности смысла — в необъяснимости события. Именно такой род исторической тайны являет собой изгнание Сперанского из Петербурга в 1812 году.
В 1847 году Ф. Ф. Вигель написал в письме к Модесту Корфу, собиравшему в то время материалы для книги о Сперанском: «В последние три года его первого могущества [я] со всей Россией разделял 82 подозрения на счет соумышленности с ее врагами; наконец,
собственным рассудком и размышлениями убедился, что вечные его
теории нанесли более вреда государству, чем принесли ему пользы».
Глава шестая. Жизнь в изгнании 229
Глава шестая
Жизнь в изгнании
Человеку, кроме счастья, необходимо и несчастье, и
много-много.
Федор Достоевский
Несчастие! Его должно бы было называть другим
именем, именем благороднейшим, какое только есть
в происшествиях человеческих. В духовном смысле
оно есть помещение в число чад Божиих, сыноположение. В моральном — сопричтение в дружину великодушных. Несчастие! Его должно бы было вводить
в систему воспитания и не считать его ни оконченным, ни совершенным без сего испытания.
Михаил Сперанский
Глава шестая. Жизнь в изгнании
Нет для русского чиновника худшего несчастия, чем удаление со
службы. Должность, даже самая обыкновенная, наделена в России
поистине волшебными свойствами. Она и скатерть-самобранка, дающая прокормление, и шапка-невидимка, сокрывающая от суда и
закона, и меч-кладенец, разящий недругов, и ковер-самолет, возносящий в те высокие сферы, где не слышны стоны обездоленных и
вопли униженных, где не ощутим смрад разложения общественного
организма, где воздух ароматизирован приторно-сладким запахом
лести и притуманен густым фимиамом лжи. Но мало того — должность еще и сказочное средство, восполняющее отсутствие знаний,
ума, таланта. Зачем иметь все это, если есть власть — та чудодейственная сила, с помощью которой любой человечишко, будь он самым посредственным и мерзопакостным, способен выдавить из людей восторг и поклонение относительно своей персоны, внушить им
веру в собственную гениальность и даже непогрешимость. Должность есть цель и смысл всей жизни чиновника — тот единственный челнок, что тянет нить его судьбы. Чем же в таком случае может
быть для него удаление со службы, как не страшным бедствием? Нет
и не может быть для русского чиновника худшего несчастия, чем
230 Светило российской бюрократии. Исторический портрет М. М. Сперанского
утрата должности. Сия утрата сравнима разве что с утратой жизни,
чаще всего она для него и равнозначна смерти. «Служба теперь
в России есть жизнь, — вздыхал Ф. Ф. Вигель, — почти все у нас идут
в отставку, как живые в могилу, в которой им тесно и душно и из которой, при первом удобном случае, они вырываются».
Сперанский был душою и умом довольно редким исключением
в чиновном мире — своего рода диковинкой в этой среде штампов,
шаблонов, стереотипов. Да и отставка со службы досталась ему довольно странная — не такая, каковая выпадает обыкновенно другим.
Как же отнесся он к своему падению, что думал о своей участи, сидя
в кибитке, уносившей его от столицы, где имел он власть и был в чести, в далекую провинцию — в безвластье и бесчестье?
В пути, выпадающем после бурных житейских событий, трудно
уберечься от раздумий. Особенно если путь долгий, каким был он от
Санкт-Петербурга до Нижнего Новгорода в памятном для каждого
русского 1812 году. Сперанский ехал к месту своей ссылки почти целую неделю. О том, как проходило это его путешествие, он рассказывал впоследствии Александру Сергеевичу Пушкину. На одной из
станций случился забавный казус — не давали лошадей, и сопровождавший его частный пристав Шипулинский пришел к нему, арестанту, просить покровительства: «Ваше превосходительство! помилуйте! заступитесь великодушно. Эти канальи лошадей нам не
дают».
В течение всего пути полицейский чиновник относился к изгнаннику с явным почтением. И Михайло Михайлович не остался
в долгу. 23 марта в 8 часов утра кибитка прибыла в Нижний Новгород. Сперанский в первом же отведенном ему пристанище сел писать письмо императору Александру; закончив его, набросал записку министру полиции Балашову: «Примите, милостивый государь
Александр Дмитриевич, истинную благодарность мою за доброго
товарища и спутника, коего вы мне дали. Ежели бы к тому понятию,
которое вы о нем имеете, мог я что-нибудь присовокупить, то осмелился бы рекомендовать его вам как чиновника отличного, умного
и усердного. Повергните меня к стопам государя императора и примите на себя труд вручить письмо при сем прилагаемое».
Больше всего Сперанского беспокоила тогда судьба многочисленных рукописей, оставленных им в своем кабинете. Михайло
Михайлович обратился к государю с просьбой позаботиться о том,
чтобы они не пропали. Особое внимание он просил проявить к рукописям «плана всеобщего государственного образования (введе-
Глава шестая. Жизнь в изгнании 231
ния к уложению государственных законов)». С этим «планом» Сперанский связывал главную причину своего изгнания из столицы и с
государственной службы. Он писал императору Александру: «Единственное благодеяние, о котором я осмелился бы просить в настоящее время, это не позволять, чтобы бумаги, захваченные в моем кабинете, были разрознены или затеряны… Они двух родов. Одни относятся к плану государственного образования, составленному под
вашим руководством и по вашему непосредственному приказанию.
Подлинник этого плана должен находиться в кабинете Вашего Величества, а французский перевод его был вручен в то время по вашему повелению принцу Ольденбургскому. Этот труд, Государь,
первый и единственный источник всего, что случилось со мною, имеет
слишком важное значение для того, чтобы допустить смешение его
с другими бумагами и дать ему валяться в канцеляриях министерства… Это моя собственность, самая священная и, быть может, са-
мая значительная. Было ли бы справедливо, если б я лишился ее»
1
(курсив мой. — В. Т.). Сперанский не знал, что император Александр
уже проявил к его бумагам свой интерес: 20 марта он сформировал
специальную комиссию для их разбора.
Приведенное письмо Сперанского — первое из многочисленных
его посланий к Александру I, написанных им во время пребывания
в ссылке. Изгнанный императором из столицы, лишенный власти и
чести реформатор станет писать его величеству письмо за письмом:
все будет доказывать ему что-то, просить о чем-то. Многое будут выражать эти послания опального сановника: обиду, укор, надежду на
то, что прошлое может вернуться, и вместе с тем его желание определить свое положение, которое не только обществу, а и ему самому
не могло не представляться странным.
Увольнение Сперанского от должностей и высылка его из столицы не была оформлена никаким официальным указом. Сохранили молчание об этом незаурядном событии и тогдашние российские газеты, призванные сообщать об увольнении со службы
всякого, в том числе и мелкого, чиновника. Ситуация несколько
прояснилась 3 апреля 1812 года, когда императорским указом было,
как о том писалось в газетах, «высочайше повелено статс-секретарю
Государственного Совета тайному советнику Оленину как старшему
1
Текст данного письма, оригинал которого был написан на французском языке,
опубликован в «Трудах комиссии по изданию сочинений, бумаг и писем графа
М. М. Сперанского» (вып. 1. Петроград, 1916. С. 7).
232 Светило российской бюрократии. Исторический портрет М. М. Сперанского
из статс-секретарей править должность государственного секретаря
впредь до дальнейшего Высочайшего приказания». Спустя 6 дней —
9 апреля — на это место Александр I назначил вице-адмирала Александра Семеновича Шишкова. На следующий день в консисторию
Абовского университета была отправлена из канцелярии Государственного совета бумага, в которой говорилось, что так как государственным секретарем назначен Шишков, то его величество «находит, что Сперанский уже не может быть канцлером университета;
почему консистории следует приступить к выбору нового лица на
эту должность».
В апреле 1812 года перестал пустовать и другой немаловажный
в государственном управлении пост, который занимал прежде Сперанский, — должность директора Комиссии составления законов.
13 апреля в эту комиссию прибыл князь П. В. Лопухин, назначенный 30 марта председателем трех департаментов Государственного
совета: законов (вместо В. П. Кочубея), государственной экономии
(вместо Н. С. Мордвинова) и военных дел (вместо А. А. Аракчеева),
а с 1 января 1810 года занимавший в этом органе должность председателя департамента военных дел. Собрав сотрудников Комиссии
законов, Лопухин объявил им, что «по председательству его во всех
департаментах Государственного совета, в том числе в департаменте законов, его императорское величество за благо признал вверить
ему управление Комиссии законов, с тем чтобы он вошел в рассмотрение всех обстоятельств, изъясненных в поданной ему записке от
действительного статского советника Розенкампфа и чтобы Комиссии дано было надлежащее движение в производстве ее дел». В то
время, когда директором Комиссии законов являлся Сперанский,
все разработанные чиновниками данной комиссии для рассмотрения в Государственном совете документы поступали сначала именно ему. Князь Лопухин ввел 11 мая 1812 года новый порядок: бумаги Комиссии законов, предназначенные для обсуждения в Государственном совете, должны были рассматриваться сперва особым
советом из Г. А. Розенкампфа, Я. А. Дружинина и А. И. Тургенева.
Никаких распоряжений не было сделано императором относительно должности товарища министра юстиции, которую с 16 декабря 1808 года занимал Сперанский. Эта должность как будто
сама растворилась: никакого распоряжения о ее ликвидации Александр I не издавал, но до конца его правления в Министерстве юстиции не будет товарища министра. И при Николае I он появится не
сразу, а лишь спустя полтора года после его восшествия на престол:
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]