Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Светило российской бюрократии. Исторический портрет М.М. Сперанского. Монография
.pdf
Глава пятая. Падение 203
в какой ложе, ни тайном обществе я не бывал; да и самое собрание
сие, не принадлежавшее к числу правильных и установленных лож,
сколько мне известно, само собою прекратилось. С совершенным
почтением честь имею быть вашего превосходительства покорнейший слуга М. Сперанский. В С.-Петербурге 7 сентября 1822»
1
.
21 апреля 1826 года, в разгар следствия над декабристами, император Николай I издаст распоряжение «истребовать по всему государству вновь обязательства от всех находящихся в службе и отставных чиновников и не служащих дворян» письменную расписку
о своем участии или неучастии в любых тайных обществах, в том
числе и масонских ложах. При этом всем указанным лицам будет
предписано ответить на вопросы специальной анкеты предельно откровенно. За сокрытие же требуемых сведений государь пообещает
подвергнуть «строжайшему наказанию как государственных преступников». Сперанский будет вынужден дать еще одну расписку:
«Я, нижеподписавшийся, сим объявляю, что ни к какой масонской
ложе и ни к какому обществу ни внутри Империи, ни вне ее не принадлежу и впредь принадлежать не буду. Тайный советник М. Сперанский».
Нет никаких оснований полагать, что Сперанский лгал, сознательно преуменьшал степень собственного участия в масонстве. Напротив, существуют ясные доказательства того, что он не считал
масонство сколь-нибудь серьезным движением. В 1818 году, когда
в Петербурге вспыхнула очередная кампания охоты на «иллюминатов», Михайло Михайлович открыто смеялся над «охотниками».
Самому близкому своему другу той поры А. А. Столыпину он писал:
«Как мало еще просвещения в Петербурге! Из письма вашего я вижу,
что там еще и ныне верят бытию мартинистов и иллюминатов. Старые бабьи сказки, коими можно пугать только детей».
Пренебрежительное отношение к масонству не было для Сперанского случайным. Оно обусловливалось всем характером его политического мышления и, в частности, теми взглядами, которые он
имел на переустройство общественной жизни. Сперанский принципиально отвергал в качестве средства этого переустройства заговор
и революцию, поскольку считал, что подлинный переворот в общественных отношениях способен произойти лишь с переменой в пси-
1
В память графа Михаила Михайловича Сперанского. 1772–1872. СПб., 1872.
С. 737–738. Пометка Сперанского в верхнем углу этого письма «оставлено» сви-
детельствует, что оно так и не было послано адресату.
204 Светило российской бюрократии. Исторический портрет М. М. Сперанского
хологии людей и, следовательно, постепенно — с течением времени. Изменение же одних внешних политических форм, в чем, собственно, и заключается суть революции, не может дать для общества
положительного эффекта. Новые политические учреждения, возникшие в результате революции, не имея подпоры в соответствующем человеческом материале, будут действовать неминуемо вопреки
тому высокому замыслу, с которым они созданы, и неумолимо потянут общество к гибели. Настоящее переустройство общества на новых началах Сперанский понимал в качестве долговременного эволюционного процесса. Потому-то и не принимал он масонской организации в виде средства переустройства общественной жизни и не
считал, что с помощью какой-либо организации можно достичь лучшего общественного устройства.
Определенный интерес к масонам, а может, и какую-то надежду
на их организацию Сперанский, видимо, имел, но интерес и надежда
эти вряд ли были прямо связаны с его реформаторством. Можно с
большой долей вероятности предполагать, что масонство интересовало Сперанского только с точки зрения возможности использовать его в качестве силы, способной содействовать просвещению
людей и их нравственному усовершенствованию. Но масонство начала XIX века было мало приспособлено к выполнению данной миссии. Оно являлось в то время, в сущности своей, организацией шарлатанов и интриганов со всеми характерными для таких союзов таинственностью, символикой и обрядовостью.
В 1809 году по приглашению Сперанского в Санкт-Петербург
приехал для преподавания еврейского языка в Александро-Невской
духовной академии знаменитый теолог, сменивший римско-католическую веру на лютеранскую, профессор восточных языков и герменевтики Игнатий Аврелий Фесслер. Он был увлечен масонством и
по приезде в Россию организовал здесь масонскую ложу «Полярная
звезда», в основу идеологии которой положил разработанную им
так называемую «сиентифическую (научную) систему масонства».
Данная система выдвигала на первый план в деятельности масонов
просветительство и содействие нравственному усовершенствованию
людей. Именно поэтому к ложе И.-А. Фесслера Сперанский проявил
особый интерес: он даже вступил в нее в 1810 году. Но, побывав на
двух ее заседаниях, Михайло Михайлович испытал глубокое разочарование и порвал с ней какую-либо связь.
В масонстве разочаровывались тогда многие — даже те, кто
в своем желании содействовать общественному прогрессу России
Глава пятая. Падение 205
уповали на революционный заговор. В масонские ложи охотно вступали, например, будущие декабристы. Но и у них увлечение масонством сменилось охлаждением. Так, 5 ноября 1819 года Комитет масонской ложи Трех Добродетелей постановил исключить из списка
своих членов как «закрывших работы» С. И. Муравьева-Апостола и
Н. М. Муравьева. В этом же постановлении рядом с братьями, исключенными из числа членов ложи как «долговременно отсутствовавшие, никакого известия о себе не сообщившие и не участвовавшие ни в каких обязанностях» под номером шестым значился и
П. И. Пестель.
Ф. В. Ростопчин старался внушить императору Александру и его
близким мысль о вредности масонских организаций и их враждебности к правительствам и государям. Это не мешало, однако, графу
поддерживать приятельские отношения с таким видным представителем масонов, как А. Ф. Лабзин; дружбу с ним Федор Васильевич,
по собственному признанию, очень ценил. Он вел с Лабзиным активную переписку, обсуждая текущие политические дела, причем
именно в 1811 году, то есть в то время, когда составлял свою знаменитую записку о мартинистах. «Преобразование Сената меня не
удивляет, но жалею о заблуждении мастеровых, которые, переименовывая и переодевая и переводя людей, помышляют о их превращении, — писал Ростопчин Лабзину в письме от 12 июня 1811 года. —
Места президентов в департаментах, конечно, важны, но наука мешать полезному доведена до совершенства. Я жалею очень, что
утвердился и уверился в том, что ни на что не гожусь. Во-первых,
по-нынешнему — стар, а притом честен, усерден и не якобинец».
Высоко ценил Ростопчин и другого видного мартиниста своего
времени — Николая Ивановича Новикова. «Я рад был начать с ним
знакомство, — писал он о Новикове в письме к Лабзину от 27 марта
1802 года, — и отвечал ему не головою, а сердцем, кое много раз о
нем соболезновало, и один раз удачно был его ходатаем у престола.
Я весьма бы желал знать его лично, и если вы можете сие в течение лета сделать, то меня обяжете. Умных людей и хороших для самих себя я видал много, а честных и любящих паче всего отечество
как-то мало, и я боюсь иногда, чтоб этот род воспитанием и вообще
не истребился»
1
.
1
Письма графа Ф. В. Ростопчина к А. Ф. Лабзину // Русская старина. 1913. № 2.
С. 421.
206 Светило российской бюрократии. Исторический портрет М. М. Сперанского
Император Александр первоначально не придавал масонским ложам большого значения, считал участие в них формой развлечения
и спасения от скуки, тяжело отравлявшей жизнь тогдашнего русского аристократа. Во второй половине 1811 года он переменил свой
взгляд на масонство, стал относиться к масонским организациям серьезно и с большой даже опаской. Из письма Александра I к великой
княгине Екатерине Павловне, датированного 18-м декабря 1811 года,
ясно видно, как боялся он в то время масонов — его пугало уже одно
упоминание о них в переписке: «Ради Бога, никогда по почте, если
есть что-либо важное в ваших письмах, особенно ни одного слова о
мартинистах». Столь резкая перемена в отношении государя к масонам произошла в значительной мере вследствие усиления в нем
страха пасть жертвой заговора, подобно собственному отцу. При таком душевном состоянии императора Александра сообщения Армфельда и Балашова о том, что Сперанский является «главой» российского «революционного» масонства, записка графа Ростопчина о
том же самом не могли оставаться без последствий: его величество
все более проникался недоверием к своему госсекретарю.
В конце октября 1811 года Армфельд и Балашов осуществили
еще одну весьма хитроумную операцию против Сперанского. Через
посредство статс-секретаря Государственного совета Михаила Леонтьевича Магницкого интриганы обратились к нему с просьбой о
встрече. Михайло Михайлович ответил согласием, и встреча состоялась. Во время нее шведский барон и министр полиции предложили Сперанскому учредить, объединившись с ними, секретный комитет для управления всеми государственными делами, но госсекретарь сразу же отказался от участия в таком мероприятии, сказав при
этом: «Упаси, Боже, вы не знаете государя, он увидит тут прикосновение к своим правам, и нам всем может быть худо». О предложении
Армфельда и Балашова Сперанский сообщил Магницкому, и тот дал
совет немедленно рассказать обо всем государю. Но Михайло Михайлович заявил, что не сделает этого, так как подобный поступок
был бы «подлою интригою с его стороны». Иначе поступили Армфельд и Балашов. Естественно, что инициатором предложения создать секретный комитет ими выставлен был Сперанский.
Для укрепления в императоре мнения о том, что его госсекретарь
ведет, помимо явной, некую тайную жизнь и нечто тайное, а значит,
плохое, замышляет, интриганы умело обыграли давно известный
Александру I от самого Сперанского факт его увлечения мистицизмом. Судя по сохранившимся в архивных фондах бумагам, Михайло
Глава пятая. Падение 207
Михайлович изучал мистические явления с целью их философского
осмысления.
Составленная им «теория мистики» включала, в частности, следующие положения: «1. Телесный мир не есть истинный мир. Он
есть явление мира духовного. 2. Существо человека не есть чувственное, но духовное. Дух — живот, тело служит ему только покрывалом. 3. Настоящая жизнь не есть еще бытие, но переход от ничтожества к бытию. 4. Истинное бытие есть в Боге. 5. В душе человеческой
есть семя истинного бытия, дух Божий. Он иначе называется Иисус
Христос, Сын человеческий. 6. Евангелие изображает нам, каким образом Сын Божий в каждой душе зачинается, рождается и живет…
1
11. Все дело спасения состоит в приращении жизни духовной»
.
Противники Сперанского изобразили все так, будто бы в своих
занятиях мистицизмом он преследовал не теоретическую, а сугубо
практическую цель — стремился вооружиться мистическими средствами воздействия на окружающих и в том числе на государя для
того, чтобы подчинять их поведение своим интересам.
В декабре 1811 года Балашов представил императору Александру донос о своем посещении Сперанского. Министр полиции писал
в нем, что приехал к дому госсекретаря в семь часов вечера и едва вошел, как оказался объятым ужасом. В передней тускло горела свеча,
в следующей комнате тоже. Его провели в кабинет — здесь также
был полумрак. При входе в кабинет, продолжал описывать Балашов,
он почувствовал, что пол под его ногами сотрясается, как на пружинах; в шкафах вместо книг стояли склянки, наполненные какими-то
веществами. Хозяин дома сидел в кресле перед большим столом, на
котором лежало несколько старинных книг: одну из них он читал,
но как только увидел Балашова, спешно закрыл ее. «Как вздумалось
вам меня посетить?» — обратился он к вошедшему и пригласил его
сесть на стоявшее по другую сторону стола кресло. Завязалась беседа…
И сам склонный к мистицизму Александр I вполне верил подобным россказням. Под их влиянием подозрительность его величества
к Сперанскому еще более возрастала.
Прилагая разнообразные усилия к тому, чтобы окончательно
скомпрометировать госсекретаря в глазах императора, интриганы
стремились воздействовать на его величество не только прямо, но
и косвенно — через посредство общественного мнения. Для воз-
1
НИОР РГБ. Фонд 74, Н. В. Гоголя. К. 4. Ед. хр. 48.
208 Светило российской бюрократии. Исторический портрет М. М. Сперанского
буждения русского общества против Сперанского интриганами был
искус но пущен слух о том, что он якобы изменяет своему Отечеству,
продавая известные ему государственные тайны врагу России Наполеону Бонапарту.
Позднее император Александр сам будет опровергать этот слух.
«Сперанский никогда не был изменником Отечества, — скажет однажды его величество графу А. А. Закревскому, — но вина его относилась лично ко мне». Нечто подобное услышит от Александра
в 1812 году и Н. Н. Новосильцов. Император признается другу своей
молодости, что не считает Сперанского изменником. «В действительности он виноват только против меня одного, — заявит Александр, — виноват тем, что заплатил за мою доверенность и дружбу
самой черной, самой ужасной неблагодарностью». Данное признание во многом раскрывает ту роль, которую сыграла в судьбе Сперанского затеянная против него интрига. Посредством ее Александру I был внушен искаженный взгляд на действия Сперанского.
Буквально в каждом буквально поступке и слове государственного
секретаря император начал усматривать какой-то подвох, что-то направленное против него самого.
В измену Сперанского его величество поверить не мог, поскольку
хорошо знал, что Михайло Михайлович при всех своих симпатиях
к Наполеону и французской системе управления делает многое для
того, чтобы Россия как можно лучше подготовилась к войне с Францией.
Заключив Тильзитский мир, Александр I затеял тонкую политическую игру с Наполеоном Бонапартом. Он не сомневался, что рано
или поздно в ходе беспрестанных войн с соседними государствами
Франция утратит свое экономическое могущество и военное превосходство. Внутренние противоречия наполеоновского режима резко
обострятся и в конце концов вызовут его крах. При такой перспективе российский император считал благоразумным всячески воздерживаться от прямого военного столкновения с Наполеоном, но не
препятствовать военным конфликтам Франции с другими странами,
а определенным образом даже поощрять их. Сперанский был чуть
ли не единственным человеком из сановного окружения императора
Александра, кто понял смысл его политической игры с Наполеоном.
Поэтому он стал в этой игре главным партнером своего государя.
С ведома, а возможно, и по совету Александра I, Сперанский
вскоре после возвращения из Эрфурта близко сошелся с Арманом
де Коленкуром, который с декабря 1807 года являлся французским
Глава пятая. Падение 209
послом в России. В течение 1809 года столичные жители часто видели их совместные прогулки и беседы. На этой почве впоследствии
и строились слухи об измене Сперанского в пользу Франции. Никто
не знал тогда, что встречи русского госсекретаря с французским послом были лишь прелюдией к более значительным событиям — приватным беседам Коленкура с самим Александром I. Они организовывались примерно так же, как некогда заседания «Негласного комитета». Арман де Коленкур приглашался на обед и после обеда как
бы ненароком задерживался за столом, тогда как другие гости уходили. Беседуя с французским послом, Александр всячески старался
убедить его в том, что испытывает глубокие и непоколебимые дружеские чувства к Франции и ее императору. Польщенный до глубины своей честолюбивой души той обходительностью, с которой
обращался с ним российский самодержец, Коленкур и сам начинал
верить в его искренность и склонял к тому же Наполеона.
В январе 1809 года Наполеон обратился через своего посла к российскому императору с вопросом, не поддержит ли он его своими
войсками в случае войны с Австрией. Александр I ответил, что если
Франция вздумает воевать с Австрией, Россия выполнит свой союзнический долг — русские войска будут к ее услугам в любой момент. Наполеон принял эти заверения за правду и стал усиленно готовиться к войне. Между тем Александр I дал понять австрийскому
правительству, что в случае начала войны Австрии с Францией он
и пальцем не пошевельнет, дабы помочь своему союзнику. В марте
1809 года австрийская армия развернула активные военные действия против французских войск. Наполеон, опять-таки через своего
посла в Санкт-Петербурге Коленкура, стал настойчиво просить российского императора о поддержке. Александр же каждый раз отвечал, что русская армия уже на границе и готовится к выступлению.
Русские войска численностью в 70 тысяч человек в то время действительно были на границе, но во все продолжение войны Франции с Австрией так и не двинулись с места. И лишь когда Наполеон
вышел на берега Дуная и решил тем самым участь Австрии, Александр I дал приказ командовавшему ими князю С. Ф. Голицыну перейти границу. В июле 1809 года русские войска без единого выстрела заняли польский город Краков. Война с Австрией закончилась. Россия не потеряла в ней ни одного своего солдата. Наполеон
после этой истории стал догадываться, что российский император
ведет с ним хитрую игру, но окончательно понял это лишь год спустя. И поняв, отозвал Коленкура из России.
210 Светило российской бюрократии. Исторический портрет М. М. Сперанского
Покинув Санкт-Петербург, Арман де Коленкур не прекратил
своих сношений со Сперанским, а значит, и с Александром I. Они
продолжали еще несколько лет переписываться. На замену Коленкуру Наполеон послал в Петербург генерала Лористоуна.
Впоследствии Наполеон обращался с Коленкуром крайне пренебрежительно. Называл его «старым куртизаном петербургского
двора». Однажды — было это в августе 1811 года — французский
император имел у себя во дворце разговор с князем Александром
Борисовичем Куракиным
1
. В конце этого разговора Наполеон раздраженно заявил: «Что бы ни говорил г-н Коленкур, император
Александр хочет на меня напасть». Выпалив залпом все свои упреки
в адрес российского императора, он добавил: «Господин де Коленкур сделался русским. Его пленили любезности императора Александра». Отойдя после этих слов от князя Куракина, Наполеон подошел
к стоявшему неподалеку Коленкуру и с еще большим, чем прежде,
раздражением сказал: «Разве не правда, что вы сделались русским?»
«Я вполне хороший француз, государь, — отвечал Коленкур, — и
время докажет вашему величеству, что я говорил вашему величеству
правду, как верный слуга!» Услышав столь уверенный ответ, французский император слегка стушевался и уже примирительным тоном, сдобренным улыбкой, сказал Коленкуру: «Я хорошо знаю, что
вы честный человек, но любезности императора Александра вскружили вам голову, и вы сделались русским»2.
В 1811 году Александр I подходил к пониманию неизбежности
военного столкновения с Наполеоном. Важнейшую роль в осознании его величеством неизбежности такого хода событий сыграл Сперанский. В течение 1810–1811 годов из-под пера госсекретаря одна
за другой выходили записки, в которых он убеждал Александра I
1
Братом бывшего генерал-прокурора и начальника Сперанского Алексея Борисо-
вича Куракина.
2
Разговор этот передал сам Арман де Коленкур — в своих мемуарах, посвященных
походу Наполеона Бонапарта в Россию. Бывший французский посол в России со-
провождал своего императора в течение всего его похода до Москвы и во время
отступления французской армии из России. Одна из глав мемуаров Коленкура на-
зывается «В санях с императором Наполеоном». То, что Наполеон взял Коленку-
ра, пользовавшегося приязнью со стороны Александра I, в свой несчастный по-
ход в Россию, является весьма примечательным фактом. Это явное свидетельство
того, что французский император пошел со своей армией в Россию прежде всего
для того, чтобы принудить российского императора заключить с ним мир на но-
вых, более выгодных для Франции, условиях. Наполеон Бонапарт имел достаточ-
но ума, чтобы понимать, что завоевание России — идея совершенно безумная.
Глава пятая. Падение 211
в том, что война России с Францией неминуема, что Россия должна
упорно готовиться к ней. В этих записках анализировалось состояние русско-французских отношений, давалась оценка международному положению. Одновременно Сперанским разрабатывался конкретный план подготовки России к войне.
В первую очередь Михайло Михайлович советовал своему государю занять в отношениях с французским императором твердую позицию. «Необходимо, — подчеркивал он, — показать решительную
твердость, что не токмо по видам пользы, но по совершенной необходимости мы принуждены удерживать прежние наши положения
во всей силе. Податливости и снисхождения тут могут только поощрить предприимчивость Наполеона, а между тем готовиться к неминуемой войне». Так ставился вопрос о взаимоотношениях России
с Францией в записке Сперанского, поданной императору Александру 11 марта 1811 года. Проанализировав предшествующие неудачные боевые действия русских войск с французскими, госсекретарь
пришел к выводу, что главные причины неудач состояли в отсутствии опыта и наличных денег. Россия вела войну в долг, оттого
войска наши, отмечал он, бились «храбро на местах, но вперед никогда не подвигались». К настоящему времени русские войска, по
мнению Сперанского, приобрели опыт. Задача заключается, следовательно, в том, чтобы приобрести денег. Для этого Михайло Михайлович предлагал государю использовать энтузиазм населения:
«Впрочем, хотя энтузиазму много верить и не должно, но нельзя отрицать, что энтузиазм есть великая мера, когда не управляются им, а
управляют. Известно же, что войны с Франциею у нас все желают, и
нет, может быть, известия, которое принято бы было с равным восхищением. Не должно предаваться сему восхищению, но можно воспользоваться им в свое время следующим образом; 1) войну вести
не в долг, но наличными деньгами; 2) денег достать можно: а) посредством внутреннего окладного займа, расположенного по имуществу на дворянство и купечество… Заем у обоих состояний без всякого усилия составить может до ста миллионов рублей, б) заем серебром в посуде». По мнению Сперанского, если готовиться к войне
заблаговременно, то в нее можно будет вступать с твердостью. Успех
ее для России неизвестен, «однако из двух зол всегда надо выбирать
меньшее: и война, конечно, лучше, чем потеря восьми западных губерний и все последствия этой потери».
«Во всех случаях должно быть уверенным, — взывал Сперанский к императору Александру, — что Россию можно победить раз
212 Светило российской бюрократии. Исторический портрет М. М. Сперанского
и два, но покорить ее, по самому физическому ее положению, невозможно».
Одновременно со сбором денежных средств госсекретарь советовал своему императору скрытно продвинуть ближе к границе войска
и склады. В области внешней политики он желал государю наладить
отношения с Англией, привлечь как можно больше союзников на
сторону России и изолировать ее потенциальных противников. Рекомендации Сперанского на этот счет были весьма подробны и разумны. Неблагоразумно будет, заявлял он, «вступая в войну с Франциею продолжать ее с Англиею. Из сего само собою уже следует, что
с первым, так сказать, выстрелом должно восстановить связь с Англиею. Но тогда восстановить ее будет поздно и неудобно. Англия
возмечтает, что нужда заставила нас броситься в ее систему, и поставит податливости своей высокую цену. Следовательно, связь с Англиею должно издалека приготовить и, ничего не переменяя в настоящем, устроить будущее. По сему ныне же нужно завести там
безгласного агента из купечества, который бы словесно и по одной
рекомендации графа Воронцова мог передавать наши виды, по мере
их раскрытия, ведя сие дело так, чтобы при открытии войны оставалось только его кончить. Сим одним все связи наши по необходимости теперь должны быть ограничены».
В то время, когда писалась приведенная записка, было издано уже
«Положение о нейтральной торговле», которое закрепило новые тарифные правила, фактически лишавшие Францию всякой торговли с
Россией. Наполеон, узнав про новый тариф, заявил, что считает его
равнозначным заключению Россией мира с Англией. Автором этого
антифранцузского закона являлся не кто иной, как Сперанский.
К началу 1812 года Михайло Михайлович завершил в основном
разработку стратегии подготовки России к войне с Францией. Александр же в это время все еще сомневался в неизбежности данной
войны. И госсекретарю вновь и вновь приходилось убеждать своего
императора в том, что ход событий неминуемо влечет обе страны к
военному столкновению друг с другом.
В записке «О вероятностях войны с Францией после Тильзитского мира», поданной в начале 1812 года его величеству, Сперанский рассмотрел сложившееся положение России и Франции на
международной арене, состояние их взаимоотношений и, исходя
из фактов, сделал категорический вывод о том, что войну можно
лишь отдалить, но никоим образом «нельзя отвратить ее на долгое
время». По его словам, «Тильзитский мир по существу своему есть
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]