Светило российской бюрократии. Исторический портрет М.М. Сперанского. Монография

Восторженная публика не замечала печальных глаз Александра и не догадывалась о том, что радостными криками улицы он хотел заглушить стоны своей души, пронзенной острым чувством вины за свое участие в убийстве отца. О подлинном душевном состоя­нии молодого императора знали только его родственники и при­ближенные к нему люди, да еще те из посторонних, кто видел его в первые часы после свершившегося убийства Павла I. «Его чув­ствительная душа навсегда останется растерзанной», — писала 12 марта супруга Александра I императрица Елизавета Алексеевна. «Мысль, что он был причиной смерти отца, была для него ужасна; он чувствовал, словно меч вонзился в его совесть, и черное пятно, казавшееся ему несмываемым, навсегда связалось с его именем» — так характеризовал внутреннее состояние императора Александра после восшествия на престол его друг Адам Чарторижский. Яков Иванович де Санглен видел Александра во время его первого после убийства Павла выхода из Зимнего Дворца утром 12 марта. Позд­нее он вспоминал: «Новый император шел медленно, колени его как будто подгибались, волосы на голове были распущены, глаза заплаканы; смотрел прямо перед собой, редко наклонял голову, как будто кланялся; вся поступь его, осанка изображали человека, удрученного грустью и растерзанного неожиданным ударом рока. Казалось, он выражал на своем лице: «Они все воспользовались

наследственной власти, ради общей и каждого подданного безопас­ности и блага всех сословий, «на все последующие времена непре­менные никакой властью никогда фундаментальные узаконения»1. Вторая статья данного проекта гласила: «Да будет отныне во всей российской империи по нынешнему ее обладанию не разделяемой никогда никаким самовластием форма государственного правления монаршеская во всей ее силе и точности, принятая во всем разум­ном свете, с данными и утвержденными Отечеству Нашему фунда­ментальными от Нас непременными правами, не подверженными на все времена не только к перемене, ниже и к прикосновению никакой власти и силе»2.

Павел, став императором, надежды сановников-либералов оправ­дал, но довольно своеобразным способом — не так, как они пред­полагали. Он оправдал надежды русских либералов тем, что… уси­лил монархическое самовластие. По словам А. И. Герцена, «в такой простой, такой наивной форме самовластье еще ни разу не явля­лось в России, как при Павле». Неумеренное своеволие Павла от­рицательно сказывалось на его царствовании, но оно положительно действовало для правления его наследников. Своим произволом он убедительно демонстрировал дворянам вред деспотизма монарха и тем самым высоко поднимал в их глазах цену закона и значение упорядоченного управления. Историк Н. М. Карамзин вспоминал впоследствии о том, какой дух «искреннего братства» господство­вал в столицах: «Общее бедствие сближало сердца, и великодушное остервенение против злоупотреблений власти заглушало голос лич­ной осторожности». Деспотизм Павла готовил, таким образом, ли­берализм Александра.

vous dois le peu de ce que je sais (Я вам обязан тем, что знаю)», — пи­сал Александр ему в письме от 16 января 1808 года. Александр Ива­нович Михайловский-Данилевский, служивший в 1813–1816 годах при особе его величества, привел позднее в своих записках слова, сказанные ему однажды государем: «Никто более Лагарпа не имел влияния на мой образ мыслей. Не было бы Лагарпа — не было бы Александра». «Tout ce que je sais et tout ce que peut-être je vaux, c’est à M-r Laharpe que je le dois (Всем, что я знаю и, может быть, всем, чего я стою, я обязан именно господину Лагарпу)», — заявил импе­ратор Александр в 1814 году королю Пруссии, представляя ему сво­его швейцарского наставника.