Светило российской бюрократии. Исторический портрет М.М. Сперанского. Монография

Как образованный человек, Андрей Афанасьевич любил беседу и часто приглашал к себе гостей. И гости, зная его как интересного со­беседника, с удовольствием принимали приглашения прийти к нему в дом. Навестить Самборского в Белозерке нередко приезжали вели­кие князья Александр и Константин Павловичи. Заглядывал сюда и Михайло Сперанский.

У Андрея Афанасьевича в тот вечер был званый обед. Михайло прибыл вовремя. Уселся вместе с другими гостями обедать. Случи­лось так, что место за столом напротив него оказалось свободным. Увлеченный едой, он не заметил, как туда села опоздавшая к обеду гостья. Когда через некоторое время Михайло поднял глаза, то уви­дел напротив себя, к великому своему изумлению, чрезвычайно миловидную девушку, обликом своим излучающую свет самой чи­стой духовности. Он влюбился с первого взгляда. «Казалось, что я тут впервые в своей жизни почувствовал впечатление красоты, — вспоминал позднее Михайло о произошедшем с ним в тот вечер. — Девушка говорила с сидевшей возле нее дамою по-английски, и обворожительно-гармонический голос довершил действие, произ­веденное на меня ее наружностию. Одна лишь прекрасная душа мо­жет издавать такие звуки, подумал я, и если хоть слово произнесет на знакомом мне языке это прелестное существо, то она будет моею женою. Никогда в жизни не мучили меня так сомнение и нетерпе­ливость узнать мою судьбу, пока на вопрос, сделанный кем-то из общества по-французски, девушка, закрасневшись, отвечала тоже по-французски, с заметным, правда английским ударением, но пра­вильно и свободно. С этой минуты участь моя была решена, и, не имея понятия ни о состоянии и положении девушки, ни даже о том, как ее зовут, я тут же в душе с нею обручился».

Избранницей Сперанского стала шестнадцатилетняя крестная дочь Самборского Элизабет Стивенс. На чувство его она откликну­лась всем жаром своей юной души. Спустя годы Сперанский напи­шет: «Впрочем, всякая любовь есть взаимна. Можно хвалить, удив­ляться без взаимности, но любить невозможно. По крайней мере, должна быть взаимность надежд. С моей стороны, я никогда не лю­бил, кому не мог я быть ни нужен, ни полезен, кто мог быть счаст­лив без меня. Сие общение польз и удовольствий, сей ровный, сово-

купный шаг к счастию и совершенству составляет самую сущность всякой любви».

«1798 года октября 25 дня в Присутствии Санкт-Петербургской Духовной Консистории сопрящися желающие коллежский советник Михайло Сперанский, содержащий веру Грекороссийского испове­дания, и посягающая за него англичанка девица Елизавета Стивенс, состоящая в Реформатском законе, спрашиваны и показали:

Последствия данной травмы скорее всего и вызвали чахотку, от­крывшуюся после родов. Болезнь оказалась скоротечной и через не­сколько недель привела к трагичному исходу. Ни сама Элизабет, ни тем более Михайло совершенно не предполагали, что болезнь ока­жется смертельной. В момент смерти жены Сперанский находился

по службе в Павловске, и Элизабет умерла на руках у своей под­руги — Марии Карловны Вейкардт.

Во второй брак Сперанский так и не вступит. Капли нерастра­ченной любви к жене он вольет в любовь к дочери.

* * *

Упадок душевных сил давал-таки о себе знать: за фразами утеше­ния срывались с пера слова жалобы — «Я второй день не выхожу с самого приезда из Гатчины. Был болен и лежал дома, теперь все прошло, и я пускаюсь в бездну, по-прежнему ища только одного, чтоб не так глубоко зайти. Хочу держаться поверхности и как можно скорее отстать»2.

Чиновная жизнь явно тяготила Сперанского. В одном из своих писем, написанных в 1800 году к В. Н. Каразину, он признавался: «Активный мой интерес — юности, беззаботности, удалений от всего, что имеет вид хлопот — я и без того в них стою по уши»3. «Я живу по-прежнему, то есть в хлопотах или скуке: два препрово­ждения обыкновенные моего времени»4, — писал Михайло Михай­лович П. Г. Масальскому 19 января 1801 года.

Начало царствования Александра не могло не казаться прекрас­ным. Привлекательная, одухотворенная внешность нового импера­тора, дружелюбие, простота в манерах, тон и содержание речей, пер­вые шаги его на поприще государственной деятельности — все это вселяло очарованье и надежды даже в тех, кто в жизни своей давно разучился очаровываться и надеяться.