Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Светило российской бюрократии. Исторический портрет М.М. Сперанского. Монография
.pdf
Предисловие XI
вычайную высоту, он сообщил ей важность, ибо стянул управление
Россией в центральные учреждения, сделал их распорядителями народного блага; гражданской служебной карьере он сообщил своеобразную привлекательность, возможность постоянного движения вперед, — движения в ту эпоху чрезвычайного; мало того, он придал ей
прелесть возможных опасностей и таинственности. Сперанский был
своего рода Пушкиным для бюрократии; как великий поэт, точно чародей, владел думами и чувствами поколений, так точно над развивавшимся бюрократизмом долго парил образ Сперанского».
Cреди современных ему государственных деятелей Сперанский
явно выделялся умом и образованностью. «Михайло Михайлович, человек с превосходными дарованиями, выродок, можно сказать, в своей сфере, — писал о нем его сослуживец Сергей Петрович
Соковнин. — Хотя отношения мои с ним были весьма случайные
и непостоянны, но приятно вспомнить и самые кратчайшие минуты, в кои мы сближаемся с гением. Я осмелюсь назвать его таким по высоким его талантам и чрезвычайной судьбе его»1. Преподаватель русского права в Казанском университете профессор Иван
Егорович Нейман, служивший в молодые свои годы под началом
Сперанского, говорил на склоне лет: «Вы поверите, я в жизни моей
с многими встречался и сталкивался, но я не видывал человека умней Сперанского»2.
Необыкновенные умственные способности и образованность
Сперанского были настолько неоспоримы, что их безоговорочно
признавали не только те, кто испытывал к нему симпатию, но даже
недруги его. С другой стороны, столь же очевидным было и то, что
российская административная система не терпела ума и таланта. Она
надежно была запрограммирована на бездарность и бездумье, слепое повиновение начальству.
«Отчего, между прочим, у нас мало способных государственных людей? — вопрошал в своем дневнике А. В. Никитенко и тут
же давал объяснение: — Оттого, что от каждого из них требовалось
одно — не искусство в исполнении дел, а повиновение и так называемые энергические меры, чтобы все прочие повиновались. Такая
немудреная система могла ли воспитать и образовать государственных людей? Всякий, принимая на себя важную должность, думал
1
Соковнин С. П. Сперанский // Русский архив. 1890. Вып. 7. С. 321.
2
Русская старина. 1876. Том 16. № 5. С. 73.
XII Предисловие
об одном: как бы удовлетворить лично господствовавшему требованию, и умственный горизонт его невольно суживался в самую
тесную рамку. Тут нечего было рассуждать и соображать, а только
плыть по течению»1. Как же мог, как сумел человек, одаренный необыкновенными умственными способностями, стать героем такой
системы?
Этот удивительный случай вполне объясним. Запрограммированная на бездарность, ограниченность ума и слепую исполнительность бюрократическая система может нормально для себя функционировать и развиваться лишь при одном непременном условии, а
именно — тогда, когда на решающих ее участках в решающие моменты стоят талантливые, способные самостоятельно мыслить деятели. Там, где люди — винтики, обязательно должен быть человек —
рычаг. Последовательно эволюционирующая бюрократическая система, дабы не задохнуться в хаосе составляющих ее учреждений и
внутренних связей, на определенных этапах неизбежно должна претерпевать перестройки — крупные реорганизации. Рост бюрократии невозможен без упорядочения отношений между ее составными
элементами, без деления всей административной структуры на отрасли управления, без достаточно четкого разграничения функций
различных органов. Для осуществления же всего этого требуются
соответствующим образом подготовленные деятели. Умный, энциклопедически образованный Сперанский был жизненно необходим
российской бюрократии, причем именно своим умом и образованностью. Он был нужен ей как конструктор, как проектировщик и
организатор. Потому-то и приняла она его в свои объятия и возвысила.
В память своего народа он вошел как государственный деятельреформатор. Сейчас уже вряд ли возможно с точностью установить,
от кого впервые и когда получил он это звание. Вполне вероятно,
что от недругов, в пору наивысшего своего взлета. Сын деревенского
священника стал государственным секретарем, ближайшим советником императора, да к тому же осмелился писать проекты государственных преобразований — было чему завидовать и чем возмущаться.
В адрес Сперанского посыпались оскорбления и насмешки. «Попович», «Семинарист», «Иллюминат» — как только ни называли его
тогда. И среди разных «обидных» прозвищ воспарило и это — «Ре-
1
Никитенко А. В. Дневник. В трех томах. Том 1. 1826–1857. М., 1955. С. 422.
Предисловие XIII
форматор», в уничижительном, естественно, смысле. Нашелся, мол,
реформатор, и где же? — В России! «Человек готовился лазить на колокольню и звонить в колокола, а ему поручили Россию переделать!
Хорош реформатор!»
Со временем слово «реформатор» утратило в применении
к Сперанскому ругательное значение, однако похвалой ему оно не
стало.
По ряду обстоятельств содержание главных из разработанных
Сперанским проектов общественно-политических преобразований
было мало известно его современникам, но тем не менее именно
как о реформаторе они судили об этом человеке. И судили немилосердно, нелицеприятно.
Вяземский П. А.
Из «Старой записной книжки»:
«Сперанский был ум светлый, гибкий, восприимчивый, может быть,
слишком восприимчивый; но с другой стороны, ум его был более объемистый, нежели глубокий, ум более сообразительный, нежели заключительный. При всей наклонности своей к нововведениям, он мало
имел в себе почина и творчества. В нововведениях своих был он более подражатель, часто трафарельщик… Кем-то сказано, что Сперанский был преимущественно чиновник огромного размера. Есть
люди, которые веруют во всемогущество и всетворчество редакции. Они в пере своем видят рычаг Архимеда, а в листе бумаги точку
опоры, о которой он тосковал. Едва ли не приближается Сперанский
к этому разряду людей. Он оставил по себе много письменных памятников: проекты, уложения, регламентации, издательские, многотомные и весьма полезные, как справки, труды по части кодификации. Все
это вообще, если не строго и придирчиво вникать в подробности, незабвенные и многоценные заслуги. Но все это мог оставить по себе и
ученый профессор, не выходивший из кабинета своего. Государственной личности все еще тут не выказывается. Как бы то ни было Сперанский займет видное место в нашей гражданской истории. Но существенных, прочных, вполне государственных следов его отыщется
немного на отечественной почве… Он был то, что позднее стали называть идеалогом и доктринером, то есть человеком, который крепко
держится нескольких предвзятых понятий и правил и хочет без разбору подчинять им действительность, а не их согласовывать с нею и с
условиями и требованиями ее».
XIV Предисловие
Николай Иванович Тургенев, признавая, что «Сперанский был
одним из самых передовых людей своего времени не только для России, но и для континентальной Европы», вместе с тем писал о нем
как о реформаторе: «Он видел беспорядок, хаос повсюду; он признавал нелепость основных учреждений и порядка вещей, устроенного по этим учреждениям; и всему этому злу он хотел помочь более
систематической, более связной организацией различных государственных ведомств, законодательного, административного и судебного. Он переделывал сенат, разделял министерства, назначал каждому сферу, которой они должны ограничиваться; он установлял порядок, которым дела должны были переходить из одной канцелярии
в другую, от одной власти к другой; он предписывал форму, какую
должны иметь деловые бумаги; одним словом, он как будто веровал
во всемогущество уставов, правил, писанных на бумаге, во всемогущество формы»1.
Не все в приведенных словах справедливо. В истинных своих замыслах Сперанский был глубже, и многое желал делать не так, как
делал, и как это представляли себе его современники. Но главный
недостаток составленных им проектов государственных преобразований Н. И. Тургенев, надо признать, определил верно — Сперанский не сумел в них выйти за рамки той роли, которая была отведена ему бюрократической системой. И в реформаторстве своем он
оказался, в сущности, не кем иным, как бюрократом, хотя и не совсем обычным.
О том, как и почему это случилось, и пойдет речь в настоящей
книге. Легко объяснить, почему стремится к обладанию государственной властью человек бездушный, не отличающийся качествами
натуры, способными вызывать собою людское уважение. Но по какой причине завлекательна бывает эта власть для человека, развитого душою и одаренного талантом, так что временами он просто
жаждет должностей и домогается их, отчего предается он власти и
сживается с нею, почему с большой неохотой, а нередко и в настоящих муках расстается с властью.
Весьма понятно, что лицо бездушное и бесталанное находит во
властных полномочиях единственное средство в какой-то степени
возместить свою бездарность, удовлетворить потребность в самоутверждении и общественном признании, от которой не избавляет
почему-то природа даже тех, кого совершенно избавила от досто-
1
Tourgueneff N. La Russie et les Russes. Paris, 1847. T. 1. P. 575–576.
Предисловие XV
инств ума и сердца. Но чем питается стремление к власти у личности незаурядной, не могущей не чувствовать свою незаурядность и
уже в одном данном чувстве находить необходимое самоутверждение? На что нужна ей власть?
История сыграла много вариаций на тему «человек с душой, талантом и политика с властью» — почти во всех них мелодия судьбы
прозвучала драматично. Прозвучала где коротко, где протяжно, где
чисто, а где сумбурно и оставила свое эхо — в фактах странных и загадочных событий, словах душевных откровений и признаний, фразах разговоров и писем, страницах воспоминаний и дневников, текстах философских трактатов. Все это зачастую просто вызывающе
не соответствует официальным речам, бумагам, мифам, и все же
именно здесь — в большинстве своем сокровенно личном — именно
в нем, наполненном душевною сумятицей, а не в аранжированной,
блистающей, но пустой официальщине, находят прибежище подлинные, по-настоящему чистые отзвуки былого времени, отжившей
эпохи. И так сливаются они с эхом личной драмы, что и не отличишь одно от другого.
«Великое лицо Сперанского является таким сильным двигателем во всех событиях его века, что их, большею частию, невозможно
почти отделить» 1, — писал М. А. Корф, и он имел для такого утверждения много оснований.
Эпохальное в личном, личное в эпохальном — такова формула
истории. Думается, в наибольшей степени она применима к судьбам тех, кто, будучи одаренным от природы умом и душевным богатством, бросился в крутой водоворот политики. Многие из них канули в пучину безвестности, но некоторые выплыли и навсегда остались с человечеством, неся жизнью своей немой урок, немой укор.
Сперанский — один из выплывших…
Из дневника барона (впоследствии графа) М. А. Корфа.
Запись от 12 февраля 1839 года:
«Сперанский был, конечно, гений в полном смысле слова, гений с недостатками и пороками, без которых никто не бывает в бедном нашем человечестве, но едва ли не превзошедший всех прежних государственных людей наших — если в прибавок к великому уму его взять
1
Корф М. А. Письмо М. П. Погодину от 19 мая 1847 года // Барсуков Н. Жизнь и
труды М. П. Погодина. Книга девятая. СПб., 1895. С. 171.
XVI Предисловие
огромную массу его сведений, теоретических и практических. Имя его
глубоко врезалось в историю. Сперва ничтожный семинарист, потом
всемогущий временщик, знаменитый изгнанник, восставший от падения с неувядшими силами, наконец бессмертный зиждитель Свода законов, столь же исполинского в мысли, как и в исполнении, — он и гением своим, и чудными своими судьбами стал каким-то гигантом над
всеми современниками».
М. А. Корф сумел узнать о Сперанском больше, чем кто-либо
другой из его современников. К сведениям и впечатлениям, вынесенным из личного общения со Сперанским1, Модест Андреевич
добавил многочисленные факты о его жизни, сообщенные лично
знавшими его людьми, а также много такого, что оказалось запечатленным в документах. В результате получилась двухтомная биография — «Жизнь графа Сперанского», которая, будучи опубликованной в 1861 году, и по сей день остается, несмотря на умолчания
о целом ряде эпизодов в судьбе этого государственного деятеля, самым полным его жизнеописанием.
В характеристике тех или иных лиц Корф редко упускал возможность сказать о каком-либо их недостатке или пороке, в связи с чем
очень часто навлекал на свою персону гнев современников. Справедливости ради отметим, что отрицательные стороны характеризуемых деятелей Модест Андреевич умел подать с таким изяществом, что они должны были восприниматься скорее как похвала,
но уж ни в коем случае не как оскорбление. В качестве образчика
подобного «изящества» можно привести характеристику Петра Кирилловича Эссена, занимавшего должность Санкт-Петербургского
генерал-губернатора в 1829–1842 годах. «Отличительными чертами
его, — писал Корф, — были добросердечие, личная честность и —
безмерная ограниченность ума, и если под „нищими умом“ разумеется в Священном писании соединение этих качеств, то никто более
Эссена не имел права на царствие небесное».
Легкость, с которой Модест Корф разоблачал различных лиц, породила мнение о нем как о человеке пакостном и жестокосердечном.
Но в действительности эта легкость должна была свидетельствовать
1
М. А. Корф почти четырнадцать лет служил под началом Сперанского и потом,
как он сам признавал, «оставался частым его собеседником и до самой его смерти,
к нему близким» (см.: Корф М. А. Жизнь графа Сперанского. СПб., 1861. Том 1.
С. II).
Предисловие XVII
скорее об одинаковом его отношении как к достоинствам человеческой личности, так и к ее недостаткам. В самом деле, кто мог лучше
сокурсника Пушкина по Царскосельскому лицею понимать, что пороки являют для человеческой натуры такую же ценность, как и положительные свойства, что плох был бы человек, если б все в нем было
хорошо!
Начиная в 1846 году работу над книгой «Жизнь графа Сперанского», Модест Андреевич писал: «Не одни результаты этой жизни,
но и самое ее течение будет привлекать внимание потомства, и нам
надобно стараться уловить и изобразить ее черты, покамест еще
можно и пока наш Сперанский не обратился еще в такой же таинственный миф, каким являются уже нам примечательные люди
близких даже эпох, например, века Екатерины. Но в этом деле пристрастие сердца и чувств должно уступить беспристрастию историка.
Нам нужен Сперанский не в одних блестящих его качествах и действиях, но и в превратностях и слабостях, свойственных всякому
земнородному. Нам нужна история — верная, точная, неумолимая
в истине, — а не панегирик»1. Нет сомнения, в этом состояло кредо
биографа Модеста Корфа. Вопрос лишь в одном: зачем он это кредо
декларировал? Ведь прекрасно же знал, как трудно быть неумоли-
мым в истине там, где затрагивается политика!
* * *
Первое издание этой книги вышло в свет в издательстве «Молодая
гвардия» в 1991 году2. В 1997 году она была напечатана вторым,
дополненным изданием в издательстве «ТЕИС»3, а в 2003 году
была снова переиздана — на этот раз издательством «Норма» под
названием «Судьба реформатора, или Жизнь Сперанского»4. Это
издание составило основу нового, значительно более объемного
1
Цит. по: Несколько данных к истории книги барона М. А. Корфа «Жизнь гра-
фа Сперанского» (из бумаг академика А. Ф. Бычкова) // Русская старина. 1902.
Том 109. № 1. С. 141–142.
2
См.: Томсинов В. А. Светило российской бюрократии. Исторический портрет
М. М. Сперанского. М.: Молодая гвардия, 1991. — 336 с.
3
См.: Томсинов В. А. Светило русской бюрократии (М. М. Сперанский). М.: ТЕИС,
1997. — 253 с.
4
См.: Томсинов В. А. Судьба реформатора, или Жизнь Сперанского / С предисло-
вием первого заместителя министра юстиции РФ проф. А. Б. Карлина. М.: Норма,
2003. — 272 с.
XVIII Предисловие
жизнеописания М. М. Сперанского, опубликованного в 2006 году
в серии «Жизнь замечательных людей» издательства «Молодая
гвардия»
1
.
Таким образом, настоящее издание книги «Светило российской
бюрократии» является по существу пятым. Оно отличается от предыдущего и может быть названо обновленным.
1
См.: Томсинов В. А. Сперанский (Серия «ЖЗЛ»). М.: Молодая гвардия, 2006. —
451 с.
Глава первая. «Я — бедный и слабый смертный» 1
Глава первая
«Я — бедный и слабый смертный»
Всякой судит о счастии по своим понятиям. Понятия строятся опытом, временем, состоянием. Есть
ли возможность понять будущее?
Михаил Сперанский
сентябрь 1795 года
В чем твое будущее? Спрашиваешь ли ты себя об
этом иногда? Нет? Тебе все равно? И правильно. Будущее — наихудшая часть настоящего. Вопрос «кем
ты будешь?», брошенный человеку, — это бездна, зияющая перед ним и приближающаяся с каждым его
шагом.
Из письма к Э. Шевалье от 24 февраля 1839 года
Глава первая. «Я — бедный и слабый смертный»
Гюстав Флобер
Девятнадцатый век был в России веком мемуаров. Ни до него, ни
пос ле не бывало в российской истории столь же мемуарных веков,
да, видно, и не будет более. Кто только не писал тогда своих воспоминаний? Можно, пожалуй, говорить даже о некой мемуаромании,
охватившей в ту эпоху русское образованное общество.
Как и всякое явление общественной психологии, эта страсть к
писанию мемуаров с трудом поддается рациональному объяснению.
Но, думается, была она как-то связана с появлением в русском национальном сознании в первой трети XIX века новой, небывалой
прежде формы уважения к прошлому.
Опыт Французской революции и события, последовавшие за нею,
всему миру выставили напоказ святость и бессмертность прошлого,
продемонстрировав воочию, что искусственный разрыв с ним сопряжен с пролитием потоков крови, к тому же напрасной в целом, поскольку так называемый и превозносимый «скачок в царство свободы», прыжок в «светлое будущее» оборачивается на практике
в лучшем случае подпрыгиванием на том же самом месте. После
такого впечатляющего урока русским людям недоставало только
2 Светило российской бюрократии. Исторический портрет М. М. Сперанского
одного — русского прошлого. И оно было открыто трудами историков, и в первую очередь карамзинской «Историей Государства Российского». Ее первые восемь томов вышли в свет в феврале 1818 года
и были с огромным интересом прочитаны едва ли не всеми образо-
1
ванными русскими
.
Наукой, делающей человека гражданином, назвали тогда в России историю Отечества. Понимали: не потому любят Родину, что она
великая, а потому что знают ее. Знание привязывает, знание примиряет… Часто лишь знание прошлого своего Отечества делает его настоящее выносимым.
Однако не только современную действительность спасает от нас
прошлое, но и нас от современной действительности. Оно — надежное укрытие, сохраняющее нам нашу личность, последнее прибежище нашей независимости. «…Знаешь ли, что я со слезами чувствую признательность к небу за свое историческое дело? Знаю, что
и как пишу; в своем тихом восторге не думаю ни о современниках,
ни о потомстве: я независим и наслаждаюсь только своим трудом,
любовию к Отечеству и человечеству. Пусть никто не будет читать
моей истории: она есть, и довольно для меня» — так писал в письме
к своему другу, поэту времен Екатерины II и министру эпохи Александра I, Ивану Ивановичу Дмитриеву, писатель и историограф Николай Михайлович Карамзин.
Поселиться в прошлом, вспоминать о том, что было с тобою или
другими, — верный способ защитить себя от вредных, отравляющих воздействий настоящего, верная возможность утешиться. Но
прош лое — большой дом, и в нем живет не одно утешение. По углам,
по закуткам скрывается там почти всегда и старая горечь, и былая
обида, и боль. И как быть, если и жизнь спустя не унимаются они?
Писание мемуаров — не есть ли часто в таком случае то, что необходимо: услада, лекарство, месть?
Сперанскому, при его уме, способности выражать мысли, в жизни
своей участвовавшему во многих исторически значимых событиях,
соприкасавшемуся со множеством исторических лиц, самой судьбой,
казалось, было назначено писать мемуары. Заполненное почти од-
1
По воспоминаниям современников, «Историю Государства Российского»
Н. М. Карамзина читали даже светские дамы, которые до этого никаких серьез-
ных книг в руках не держали. С упоением читал карамзинскую «Историю…» и
называвший себя «неученым новгородским дворянином» граф Аракчеев. См.
об этом: Томсинов В. А. Аракчеев. М.: Молодая гвардия, 2003 (Серия «ЖЗЛ»).
С. 283.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]