Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Светило российской бюрократии. Исторический портрет М.М. Сперанского. Монография
.pdf
Глава вторая. Восхождение 53
Многим своим современникам Сперанский показался именно таким, каким обрисован он Модестом Корфом в приведенной выше
дневниковой записи. И мало кто воздержался от осуждения его.
Странная вещь: люди с великим трудом переносят в своем общежитии человека с непоколебимыми, навсегда устоявшимися убеждениями и в то же самое время проникаются антипатией к любому, кто
в поведении своем показывает их отсутствие. Не потому ли происходит это, что жизнь строго по правилам, невзирая на обстоятельства, и жизнь с полным растворением в обстоятельствах одинаково
для общества глупы, вредны, безнравственны? Кто-то сказал: понять — значит простить. Сперанский, был бы он понят, безусловно,
оказался бы оправданным. Но в свойствах человеческой жизни заложено нечто такое, что не дает живущим понять друг друга. Быть
может, это постоянная ее текучесть, не позволяющая застыть хоть
на мгновенье и окинуть спокойным, не торопящимся взором окружающих. Быть может, это постоянная погруженность в жизненный
поток и слишком тесная привязанность ко всему, что составляет человеческое бытие, и вследствие этого невозможность отдельному
человеку взглянуть на себя и других как бы со стороны, посторонним взглядом.
Внимательный и непредубежденный подход к Сперанскому не
позволил бы, думается, приписать ему банальную угодливость или
бесхарактерность, но обнаружил бы в его поведении определенную
закономерность — в конечном счете, то, что зовется жизненной философией. Фактор этот — как ни называй его: жизненной ли философией или же попросту мировоззрением — часто упускается из
виду в размышлениях о судьбе конкретного человека, а между тем
именно из него вытекает большинство человеческих поступков и,
следовательно, именно в нем, как правило, настоящая разгадка последних. Внешне противоречивая жизнь — жизнь, состоящая сплошь
из поступков, противоположных один другому, — может быть такой только потому, что человек в различных обстоятельствах твердо
следовал главным своим личностным потребностям, упрямо хотел
остаться самим собой, слишком старался соблюсти тот закон, по
которому живет его душа, строится весь его внутренний мир — закон, составляющий внутреннюю логику его личности. Модест Корф
в своей биографии Сперанского прошел мимо его жизненной философии, описал лишь внешние обстоятельства его жизни, и скорее
всего как раз поэтому выдающийся русский государственный деятель, рядом с которым довелось ему пребывать в службе на протяже-
54 Светило российской бюрократии. Исторический портрет М. М. Сперанского
нии почти четырнадцати лет и судьбу которого он впоследствии специально изучал, остался для него, в сущности, человеком непонятным и странным. Впрочем, имея пред собою судьбу, столь полную
разнообразных и загадочных событий, резких поворотов и метаморфоз, судьбу по обстоятельствам своим так редкостно драматичную и
все же совершенно законченную, каковой именно и выдалась судьба
Сперанского, очень легко за этой внешней жизнью, что сложилась
из поступков и случилась на миру, не углядеть жизни внутренней —
жизни дум, эмоций, чувств.
Чем более развит у человека внутренний мир, тем труднее жить
ему в мире внешнем. Какими бы ни являлись окружающие обстоятельства, как бы ни менялись они, всегда таятся в них для человеческой личности силы творящие и губящие. Многое в судьбе ее, если
не все, зависит поэтому от того, как построит она свои взаимоотношения с внешними обстоятельствами. А это проблема, и не простая!
Кем ни был бы человек, но если одарен он личностью великой, не
избежать ему необходимости снова и снова решать эту проблему.
Вступивший на поприще государственной службы Михайло Сперанский был проникнут чувством, обыкновенно не свойственным
молодости, а именно: безверием в возможность человеческой личности превозмочь обстоятельства, перестроить что-либо в них по собственному усмотрению, быть независимой, самостоятельной. Существо бессильное, неспособное справиться ни с личными страстями и
пороками, ни с общественным злом, обреченное лишь на покорность
судьбе — таков человек в представлении молодого Сперанского.
Из письма М. М. Сперанского к архимандриту
Новоторжского Борисоглебского монастыря Евгению
от 23 февраля 1797 года:
«Нужно, очень нужно иметь высшее понятие о предустановлении человека, о звании его в будущее, чтоб не упасть под бременем зол, человека давящих. В недостатке утешения невежда опирается на древние
столбы суеверных надежд.
Ни по летам, ни по обстоятельствам моим не имея причин жаловаться на судьбу свою, я привык однакож представлять себе людей
младенцами, коих счастие здесь на земли состоит в перемене игрушек
и коих огорчения по большей части происходят от щелчков, которые
они сами дают друг другу. Счастлив, кто может больше их давать,
нежели сколько принимает».
Глава вторая. Восхождение 55
Себя Михайло также представлял существом бессильным перед внутренними пороками и внешним злом. «Я — бедный и слабый
смертный», — записывал он в свою заветную тетрадь.
Данное ощущение Сперанский пронесет через всю свою жизнь.
Находясь в довольно зрелом уже возрасте, он со спокойной твердостью напишет: «Провидение нас водит как детей на ленте и только
для опыта дозволяет иногда нам обжечься или уколоться». В другой
же раз станет уверять, что человек есть не что иное, как кусок глины,
которой дают разные формы, что в покорности, гибкости и мягкости
состоит все его достоинство и предназначение. А всякий ропот с его
стороны относительно окружающих обстоятельств является бунтом
против Провидения. Как же вошло, как вселилось в Сперанского
столь тоскливое воззрение на роль человека в мире?
Появись оно у Сперанского лишь на склоне лет, мы сочли бы
горький личный опыт главнейшим здесь источником и причиной и
были бы правы безусловно. Но поскольку такое воззрение возникло
в нем еще в молодости и дальнейшей судьбою его лишь укреплялось, нам ничего не остается, кроме как указать на ту общественную
атмосферу, в которой взрастал духовно молодой Сперанский. Не она
ли главная виновница появления в нем безверия в возможность человека быть сильнее обстоятельств? Ведь живший в те времена молодой Николай Карамзин проникнут был таким же настроением.
«Предадим, друзья мои, предадим себя во власть Провидению!» —
призывал он в письмах из Франции в 1790 году.
Жили в ту пору, однако, и те, кто исповедовал противоположное.
Но действиями своими они, казалось, лишь доказывали бессилие
человеческой личности перед обстоятельствами. Какую решимость
сломить иго последних носили в себе молодые французские революционеры! «Обстоятельства непреодолимы только для тех, кто отступает перед могилой», — твердил Сен-Жюст. И что же? Раздули
пламя… Но сами в нем и сгорели. Не так ли? Великие надежды на
счастье, добродетель и вольность породило восемнадцатое столетие,
но как будто лишь для того, чтобы погубить их. «Столетье безумно
и мудро», — напишет о нем Александр Радищев и, пронзенный чувством бессилия перед обстоятельствами, добровольно покинет поле
сраженья с ними — свою собственную жизнь.
Сомнений нет в том, что перестать жить — надежное средство
остаться не побежденным обстоятельствами. Но единственное ли
это средство? «Чтобы быть сильным, надо быть как вода. Нет препятствий — она течет; плотина — она остановится; прорвется пло-
56 Светило российской бюрократии. Исторический портрет М. М. Сперанского
тина — она снова потечет; в четырехугольном сосуде она четырехугольна, в круглом — кругла. Оттого, что она так уступчива, она нужнее всего и сильнее всего». Не таится ли в этой древней китайской
поговорке подходящее решение?
В свое время записал ее для себя Лев Толстой. Существует закон, по которому в книгах замечается или понимается лишь то, что
первоначально впитано из действительной жизни. Гениальный наш
писатель-философ прежде осознал выраженную в приведенной поговорке истину собственным жизненным опытом. В возрасте 29 лет
он занес в дневник такую вот запись: «Прошла молодость! Это я говорю с хорошей стороны. Я спокоен, ничего не хочу. Даже пишу с
спокойствием. Только теперь я понял, что не жизнь вокруг себя
надо устроить симметрично, как хочется, а самого надо разломать,
разгибчить, чтоб подходить под всякую жизнь». Михаил Пришвин,
писатель, сумевший сохранить оригинальность своей русской личности во времена, не терпевшие никакой оригинальности, особливо
личностной, в конце своей жизни признался: «Моя задача была во
все советское время приспособиться к новой среде и остаться самим
собой. Эта задача требовала подвига…»
Михайло Сперанский в свое время, в другую эпоху русской истории, в ином общественном положении, нес такое же бремя. В одном
из его писем есть признание, удивительно похожее на пришвинское:
«Наука различать характеры и приспособляться к ним, не теряя сво-
его, есть самая труднейшая и полезнейшая в свете. Тут нет ни книг,
ни учителей; природный здравый смысл, некоторая тонкость вкуса и
опыт — одни наши наставники». Не в этих ли словах Сперанского
разгадка той черты его личности, которую современники его и биографы назвали угодливостью и бесхарактерностью?
Каким образом можешь ты в разнообразных обстоятельствах,
среди множества различных людей остаться самим собой, сохранить
в целости все, чем наполнен сосуд души твоей, — все то, что собрал
ты в себя по капле из чужого, окружающего тебя, но считаешь исключительно своим? Будешь в недвижимости пребывать — застоится духовное в тебе содержимое, заплесневеет, испортится. Будешь
двигаться, невзирая на обстоятельства и окружающих людей — не
избежишь жестоких с ними столкновений, от которых расплескается сосуд души твоей, опустеет. Сперанский не отказывался от своего «я», приспосабливаясь к окружающим, — напротив, именно это
приспосабливание позволяло ему оставаться самим собой в самых
вредных обстоятельствах.
Глава вторая. Восхождение 57
В определенной степени это свойственное Сперанскому стремление подлаживаться, приспосабливаться к характерам людей проистекало у него также из одной, с ранних лет доминировавшей в нем
душевной склонности, которую находят обыкновенно присущей
лишь женщинам и каковая выражается в желании нравиться окружающим, вызывать у них доброе к себе отношение, симпатию. Человек по характеру угодливый в усердии угодить своим начальникам, не колеблясь, жертвует симпатией своих товарищей. Нелюбовь
окружающих — слабое препятствие для того, чья главная цель понравиться начальству. Сперанский всегда хотел нравиться всем —
и товарищам своим, и начальникам. И он умел нравиться всем —
во всяком случае, в первые годы своей чиновной жизни. Это умение Михайло сознательно вырабатывал в себе и совершенствовал.
«Счастлив тот, кто имеет небесное свойство нравиться всем врожденной прекрасной юностью души, врожденным младенческим незлобием и той очаровательной прелестью врожденного миловидного обращения со всеми, которое так близко влечет к себе сердца
всех, что каждому кажется, как бы он всем им родной брат. Но в несколько раз счастливее тот, кто, победив в себе все неудержимые
стремления, приобрел эту миловидную детскую простоту и невыразимую прелесть ангельского обращения с людьми, которых не терпела вначале его пред всеми возвышенная природа. Неисчислимо
более может он принести добра и счастья в мир, чем тот, кто получил все это от рожденья, и влияние его на людей неизмеримо могущественней и обширней»1 — эти слова Сперанского многое объясняют в его поведении.
«Наука различать характеры и приспособляться к ним, не теряя
своего», с самого начала легко далась ему в немалой степени благодаря незлобивому, уравновешенному характеру, семинарскому
воспитанию, но более всего благодаря сильному от природы уму.
А давшись легко, она, эта «труднейшая» наука, увлекла его, как
увлекает какая-нибудь азартная игра. Она и на самом деле была
особого рода азартной игрой. Разгадать тот сложный ребус, который представляет собою твой новый начальник, изучить его натуру незаметно-неприметно для него самого, найти в многозвучии
его характера заветную струну и потом исторгнуть из себя звук,
подобный ее звуку, — зазвучать ей в унисон и звучать так громко,
1
Выписки из неизданных сочинений графа Сперанского // НИОР РГБ. Фонд 74,
Н. В. Гоголя. К. 4. Ед. хр. 48.
58 Светило российской бюрократии. Исторический портрет М. М. Сперанского
чтобы услышал он твое звучание, почувствовал в тебе родной для
себя инструмент, — это занятие не может не быть захватывающим.
Оно в чем-то сродни охоте, где ты, именно ты — ловец-охотник, а
начальник твой — твоя добыча. Он обманут, он пойман тобою, сам
того не подозревая.
Успех в этой азартной игре много способствовал быстрому продвижению Сперанского вверх по лестнице чинов. Однако вряд ли
в то время карьера составляла в ней главную его цель — то, к чему
он стремился. Вступая в гражданскую службу, Михайло не мог ставить своей целью скорый выход в большие чины, хотя бы уже потому, что он, сын простого сельского священника, не имел особых
оснований надеяться на такое достижение. Он мог лишь мечтать о
высоких чинах, но если и мечтал, то трезвый скептический расчет
неизбежно брал в нем верх над мечтою. Даже и тогда, когда в противовес всем трезвым расчетам чины пошли к нему один за другим
непрерывной чередой, они не стали для него самоцелью. Множество разных свойств гнездились в натуре молодого Сперанского, но
не нашлось в ней места карьеризму. В пору самого быстрого возвышения в чинах высокие положения так и не приобрели в его глазах
того ореола святости, что присущ нормальному карьеристу. Более
того, не на высокие и низкие делил он положения, занимаемые в обществе людьми.
Из письма М. М. Сперанского к П. А. Словцову
от 17 марта 1798 года:
«Поверь мне: вещи блестят только издали; вблизи все они почти
равны, то есть все исполнены суетности и вздорных мечтаний, с тем
только различием, что есть в свете положения, не требующие ни перелому совести, ни подрыву силам душевным; положения, сообразные с
простотою доброго сердца».
Можно, кажется, с уверенностью утверждать, что государственная служба привлекла поначалу Сперанского в большей степени не
карьерой, не возможностью достичь высокого положения в обществе, но чем-то совсем иным. Будь Михайло карьеристом, не отказался бы он от духовного звания, не покинул бы сферу церкви, в которой именно и мог по-настоящему рассчитывать на скорый взлет, —
высокий сан, а следовательно, и всевозможные блага и почести. Ко
времени своего вступления в гражданскую службу Сперанский успел
Глава вторая. Восхождение 59
уже почувствовать в себе незаурядные способности — в этом хорошо
помогли ему своими похвалами его учителя и товарищи, — но он не
смог еще определить сколь-нибудь точно сферу и образ приложения
своих способностей. Не удивительно поэтому, что главные душевные
стремления его носили тогда довольно неопределенный характер.
Не имея понятия о том, где и как сможет он в полной мере реализовать заложенные в него природой таланты, Сперанский стремился
просто-напросто к более свободной, более интересной, многогранной, нежели прежде, жизни — жизни, которая даст ему новые впечатления, новые возможности действовать, в которой не будет он
стеснен в выборе дальнейшей своей судьбы. Такой жизнью ему, затворнику семинарских стен, показалась тогда жизнь чиновника на
гражданской службе.
Как же был разочарован он, когда окунулся в ее омут с головой!
И разочарован именно скукой. Чиновничья жизнь явилась ему такой же скучной, как и жизнь монашеская. Не прошло и двух месяцев
со дня вступления Сперанского в гражданскую службу, как в письмах его появились жалобы. Давнему своему наставнику, поверенному заветных своих дум архимандриту Новоторжского Борисоглебского монастыря Евгению написал он 23 февраля 1797 года полное
философских размышлений послание, которое закончил словами:
«Вы, конечно, простите мне, милостивый государь батюшка, сии
философско-меланхолические бредни, если представите меня, обложенного кучами бумаг, в голове моей всякую мысль самородную
теснящих и подавляющих».
Как видим, занятия по службе с самого начала произвели на Сперанского тягостное впечатление. Он не нашел в них ничего интересного для себя. Интересной стала для него другая сторона службы.
Да, чиновничьи занятия утомительно однообразны, скучны, но
сколько вокруг него нового — новых людей, новых характеров, и
как сложны в чиновном мире, куда он попал, людские отношения:
в каждой фразе, в любом жесте и взгляде какой-то подвох, что-то
такое, что необходимо разгадать. «Наука различать характеры и
приспособляться к ним, не теряя своего» здесь чрезвычайно трудна,
но и по-особому увлекательна. Именно в ней, этой трудной науке,
нашел молодой Сперанский для себя увлечение, заменившее до некоторой степени скуку чиновничьих занятий. Много лет спустя он
будет щедро делиться со своими близкими знанием людских характеров.
60 Светило российской бюрократии. Исторический портрет М. М. Сперанского
Из письма М. М. Сперанского к дочери Елизавете
от 11 ноября 1816 года:
«Ты дивишься, что тебя находят умною. Я точно в том же положении здесь. Это доказывает вообще слабость разума человеческого;
одна линия выше обыкновенного, и все кричат: чудо, но при сем надлежит, чтоб сия линия проведена была без всякого притязания и как бы
начерталась сама собою; иначе при малейшей нескромности или неосторожном проявлении все самолюбия восстанут, и умница тотчас
попадет в дураки. Итак, ум как и все прочее, весьма много зависит
от одежды, от внешних форм, в коих он представляется, особливо от
кротости и гибкости характера. Это его лучшая Индийская ткань».
Ей же, от 12 декабря 1816 года:
«Никогда не шути с людьми, не имеющими ни вкуса, ни воспитания.
Те, кои, по счастливому твоему выражению, везде видят одну букву
Я, не способны понимать ни доброй шутки, ни исправления; это отчаянные люди, коих должно предать судьбе их; и приметь еще: самолюбие всегда сопряжено с некоторым злопамятством и мстительностью. С людьми сего рода один может быть образ поведения: как
можно меньше говорить».
Основа подобного знания человеческих слабостей была заложена
в Сперанском именно тогда, когда он, молодой попович, едва вступивший в гражданскую службу, но успевший уже разочароваться
в чиновничьих занятиях, стал внимательно наблюдать за окружающими его людьми, подмечая в их поведении характерные черты.
Естественно, что главным объектом изучения сделались для него
быстро сменявшие один другого начальники. Спустя год после того,
как вступил он в чиновный мир, тональность его писем заметно изменилась. Меланхолическо-скептический тон в них уступил место
духу бодрости, некоторой даже возвышенности. «Гражданское мое
существование также хорошо, начальник мой меня любит, силы и
надежды умножаются», — писал Михайло Сперанский 23 декабря
1798 года своему наставнику Евгению, занимавшему в то время
должность ректора Тверской духовной семинарии. Ни слова не сказал он о своих служебных занятиях, почему же тогда назвал свое чиновничье существование хорошим? Да потому только, что начальник его к нему благорасположен.
Глава вторая. Восхождение 61
О том, как удавалось Сперанскому завоевывать благорасположение к себе своих начальников, хорошо свидетельствует его первая
встреча с назначенным на генерал-прокурорство Петром Хрисанфовичем Обольяниновым. Новый генерал-прокурор в первые же дни
после вступления в свою должность сумел чрезвычайно запугать чиновников грубым обращением и площадной бранью по самым незначительным поводам. Многие вынуждены были оставить возглавляемое им ведомство. И вот настал черед Сперанского испытать на
себе необузданный нрав нового начальника. В назначенный для приема час он появился в передней Обольянинова. Стал ждать. Наконец
его попросили войти в кабинет. Генерал-прокурор сидел за письменным столом спиной к двери, когда вошел его подчиненный и, оборачиваясь назад, конечно же, ожидал узреть раболепного, согнувшегося в низком поклоне, дрожащего от страха и оттого неловкого
чиновника. Как же изумлен был он, увидев вместо этого высокого
молодого человека, уверенного в себе, с обликом почтительным, но
и внушающим почтение. Но что окончательно сразило Обольянинова, так это одежда вошедшего. Был он не в обыкновенном чиновничьем мундире, а в сером французском кафтане, в чулках, завитках,
пудре — одним словом, в самом модном для того времени костюме.
Пораженный увиденным Петр Хрисанфович сделал то, чего никогда
до этого не делал, — предложил своему подчиненному стул и завел с
ним совсем не служебный разговор.
По распоряжению императора все чиновники генерал-прокурорской канцелярии, состоявшие при прежнем начальнике — А. А. Беклешове, должны были покинуть ведомство. Новый генералпрокурор представил к назначению на должность директора своей
канцелярии Николая Степановича Ильинского — Павел дал свое согласие, написав на этом представлении: «Быть Ильинскому директором и ему набрать новых чиновников, а беклешовских всех уволить или переместить в другие ведомства». Ильинский отказался
от данного назначения, и директором генерал-прокурорской канцелярии стал Павел Христианович Безак. Ему и пришлось выполнять
государев приказ об увольнении беклешовских чиновников. Уволены были они все, за исключением помощника директора генералпрокурорской канцелярии Павла Ивановича Аверина1 и… Сперан-
1
Директором же канцелярии являлся при генерал-прокуроре А. А. Беклешове брат
Павла Ивановича Петр Иванович Аверин, который был после назначения нового
генерал-прокурора уволен вместе с другими канцелярскими чиновниками.
62 Светило российской бюрократии. Исторический портрет М. М. Сперанского
ского. Обольянинов лично ходатайствовал перед Павлом об оставлении Сперанского на службе в своем ведомстве. Чем же угодил
генерал-прокурору молодой чиновник? — Не угодливостью, а качеством, прямо ей противоположным, то есть независимостью, чувством собственного достоинства.
Умом ли своим иль природным инстинктом угадал Михайло истину — человеку нравится в окружающем чаще всего лишь то, что
гармонирует, соответствует его собственной натуре, — то, в чем он
усмотрит, учует частицу самого себя. Покажи, позволь кому-либо
почувствовать в себе нечто ему самому свойственное, понятное и оттого любезное, и наверняка ему понравишься. Если же ты молод, а
пред тобою стареющий, в пожилых уже годах сановник, постарайся
догадаться, каким он был или хотел быть в молодости и покажись
ему именно таким — доброе к тебе расположение с его стороны будет
обеспечено. Однако, приспосабливаясь к натуре сановника, помни:
если переступишь грань, где приспособление переходит в раболепие,
все погибло: ты заронишь в натуру эту зерно презрения к тебе, которое, взрастая, вытеснит из нее прежнюю к тебе симпатию.
Ругавший своих современников на чем свет стоит П. Х. Обольянинов был, как будто в отместку, изрядно обруган ими в записках
и мемуарах. «Безграмотный», «с ослиным умом», «самодур» — стая
подобных эпитетов накинулась на его колоритный образ и обглодала его до неузнаваемости. А между тем начальник и покровитель
Сперанского в действительности не был лишен многих положительных качеств. Имел он природное чувство справедливости, любил независимость в суждениях и поступках, склонен был говорить правду.
«Безграмотность» его объяснялась тем, что он, выходец из обедневшей дворянской семьи, не получил в молодости хорошего образования. Зато Петр Хрисанфович обладал огромным практическим
опытом, приобретенным в результате многолетней службы на самых различных местах и должностях. Содержание инструкций и наставлений, которые Обольянинов давал своим подчиненным, показывает, что он прекрасно знал дело и имел отнюдь не «ослиный»,
а самый что ни на есть добротный человеческий ум. Вот что говорил он однажды, наставляя чиновника, служившего в высшей полиции: «Я сам управлял этою частию и знаю ее. Не будь шпионом;
умей обязанность свою сделать святою. Не суди строго тех, которые
невыгодно отзываются о правительстве или о государстве; но рассмотри, из какого побуждения истекают слова их. Часто осуждают
потому, что любят. Кому дороги отечество и государь, тот не может
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]