Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Светило российской бюрократии. Исторический портрет М.М. Сперанского. Монография
.pdf
Глава первая. «Я — бедный и слабый смертный» 23
Таков и человек: он как брошенный в реку камень. Только рекой для
него — повседневная людская жизнь, а песчинками — люди, с которыми суждено ему соприкасаться. Возможно ль при этом определить с точностию, как возникло то или иное свойство характера и
мышления, найти в бесчисленном множестве положений, принимаемых в жизни каждым человеком, в миллионах фактиков, составляющих его судьбу, те особые, что данное свойство «воспитали»?
Беззащитна душа человеческая. Более всего пред злом беззащитна. И не жить бы, пожалуй, ни ей и ни миру, если б не была она
способна вредное обращать в полезное, злое отливать в прекрасное,
подобно тем существам, что обитают на дне моря и создают жемчуг.
Все окружающее их в прикосновении наносит им рану. Поэтому они
прячутся от внешнего мира в специальных раковинках. Но это не
всегда их спасает. Иногда в раковинку залетает песчинка. Она вонзается в тело живущего в раковинке существа, причиняя ему нестерпимую боль. И тогда это существо начинает изливать жидкость, своего
рода слезы. Данная жидкость обволакивает вредную песчинку и растворяет боль. Потом она застывает и превращается в жемчуг. «Ино
горько проглотишь, да сладко выплюнешь», — говаривали на Руси.
Что есть каждый из нас, как не часть всего того, что когда-либо
встретил? Все и самое разное впитывает в себя душа наша из проис-
ходящего вокруг. Но нет для нее закона, по которому благополучие
окружающего обязательно превращалось бы в ней в добро, а мерзость во зло. И если превращенья, претерпеваемые в человеческой
душе частицами внешнего мира, совершаются не по закону, а по некой таинственной произвольной прихоти, то чем же будет тогда любая затея отыскать конкретные истоки характера или мировоззрения какого-либо человека, как не забавным гаданьем? Ее величество
Жизнь благоволит нам принимать каждого таким, каков он есть, во
всей его необъяснимости — почему ж не пользоваться ее благоволением?
Чрезвычайно интенсивный характер обучения в духовной семинарии вкупе с суровым монашеским воспитанием, безусловно, воздействовал на семинаристов в сторону выработки у них способности
к продолжительным и напряженным умственным занятиям. Постоянные упражнения в написании сочинений, без сомнения, развивали
навыки строгого, логичного письма. Господствовавший в семинарском обществе дух угождения старшему и сильному, порабощения
младшего и слабого, всяческое культивирование в нем безотчетного страха перед любым власть предержащим, беспрекословного
24 Светило российской бюрократии. Исторический портрет М. М. Сперанского
послушания властям не могли не отпечатываться на хрупких душах
юношей-семинаристов. И Сперанский, славившийся среди современных ему государственных деятелей необыкновенной умственной энергией, искусством быстрого логичного письма, а также изяществом выражения подобострастия к сильным мира сего, конечно
же, нес на себе отпечаток семинарского воспитания. Но отпечаток
этот не был столь сильным, каким он представлялся впоследствии
современникам его и биографам. Тягостная атмосфера духовной семинарии оказывала на личность Сперанского значительно меньшее
деформирующее воздействие, нежели на личности других семинаристов.
Одно из наиболее ярких свидетельств этому — содержание
проповеди, произнесенной молодым Сперанским в АлександроНевской лавре 8 октября 1791 года. Оно в высшей степени любопытно. Если бы, имея в руках своих текст ее, не знали мы с точностью, что перед нами церковная проповедь, то, без сомнения, непременно приняли бы данное творение за отрывок солидного
философско-политического трактата. Во всем тексте только одна
цитата из Священного Писания, да и та вынесена в эпиграф. Мысли
проповеди соответствуют скорее личности человека, умудренного
опытностью, и никак не вяжутся с обликом юнца-семинариста.
Но самое примечательное — свободный дух проповеди, находящийся в резком контрасте с тем духом покорности и раболепия перед властями, в котором воспитывался ее автор. Можно представить, сколь странно и предерзостно звучало из уст затворника семинарских стен поучение-предостережение государю-венценосцу:
«Но если ты не будешь на троне человек, если сердце твое не познает обязательств человека, если не сделаешь ему любезными милость и мир, не низойдешь с престола для отрения слез последнего
из твоих поданных, если твои знания будут только пролагать пути
твоему властолюбию, если ты употребишь их только к тому, чтоб
искуснее позлатить цепи рабства, чтоб неприметнее положить их на
человеков и чтоб уметь казать любовь к народу и, из-под занавесы
великодушия, искуснее похищать его стяжение на прихоти твоего
сластолюбия и твоих любимцев, чтоб поддержать всеобщее заблуждение, чтоб изгладить совершенно понятие свободы, чтоб сокровеннейшими путями провесть к себе все собственности твоих подданных, дать чувствовать им тяжесть твоея десницы и страхом уверить
их, что ты более, нежели человек: тогда, со всеми твоими дарованиями, со всем сим блеском, ты будешь только — счастливый злодей;
Глава первая. «Я — бедный и слабый смертный» 25
твои ласкатели внесут имя твое золотыми буквами в список умов
величайших, но поздняя история черною кистью прибавит, что ты
был тиран твоего отечества. Будь судья и наилучший правоведец,
открой истинный разумов закон, выведи из существа дела их употребление, умей развязать узел дел наиболее соплетенных, найди
самое тончайшее различие между пороком и пороком, между казнию и казнию, упражняйся чрез всю твою жизнь в истории человеческих заблуждений и пронырств, знай, каким образом согласить
строгость с милосердием и в одном и том же преступлении наказать
порок, отпустить неосторожность: все сие знание, если не будет сопровождаться праводумием, не воспрепятствует тебе, при первом
перевесе корысти, наклонить весы права в пользу виновного, быть
слепу к невинности, осудить добродетельного на смерть. Твое сведение в законах послужит только к тому, чтоб извинять строгостию
оных твои корыстолюбивые виды, заставить их говорить сообразно
твоим страстям, прикрыть справедливостью ужаснейшие злодеяния
и, отклонив от себя всякое подозрение, исторгнуть у невинного и
последнее его утешение — надежду твоей погибели. Пройдите таким образом все роды состояний, изберите в них людей со всеми
достоинствами ума, с глубоким сведением во всех частях их должности; но отнимите только от них добродетель, вы, желая подкрепить сими столпами общество, поколеблете и те, на коих оно прежде стояло»1.
Сам по себе факт открытого обращения простого смертного с поучением и предостережением к венценосной персоне уже не являлся
к тому времени новизной для России. Немногим более года назад
вышло в свет «Путешествие из Петербурга в Москву» коллежского
советника А. Радищева, прозвучавшее не только содержанием, но и
тоном своим грозным обвинением, дерзким вызовом всем властям
предержащим в русском обществе. Сам автор ни в коей мере не заблуждался насчет истинного характера своей книги и писал ее, будто
приговор себе смертный подписывал: «Отче Всеблагий, неужели отвратишь взоры Свои от скончевающего бедственное житие свое мужественно? Тебе, источнику всех благ, приносится сия жертва. Ты
Един даешь крепость, когда естество трепещет, содрогается. Се глас
отчий, взывающий к себе свое чадо. Ты жизнь мне дал, Тебе ее и
1
Сперанский М. М. Проповедь, говоренная в неделю осьмуюнадесять, 8-го октября
1791 года в Александро-Невской лавре // Русская старина. 1902. Том 109. № 2.
С. 287–288.
26 Светило российской бюрократии. Исторический портрет М. М. Сперанского
возвращаю; на земли она стала уже бесполезна». Сочинение книги
было в данном случае не просто вспышкой творческой энергии, но
также поступком.
Однако сколь бы неординарным, похожим на самоубийство этот
поступок ни являлся, его можно понять и объяснить. Да, конечно,
иго злых обстоятельств прочно: его не то, что сломить, а и пошатнуть не в силах будет. Но если жизнь к концу идет, если не осталось в ней ничего любопытного, кроме смерти, если и обыкновенных душевных привязанностей лишился, то почему бы не восстать
против всесильного зла, отчего напоследок не сверкнуть средь людей истинной душою своей, до сих пор со тщанием от них скрываемой? И пусть сверканье это для людей без пользы, все равно для
собственной совести услада верная!
Поступок Михайлы Сперанского не столь понятен и объясним.
Закат жизни и встреча с обстоятельствами, подобными тем, с которыми столкнулся Александр Радищев (так же, как и с самим этим
человеком), были для 19-летнего семинариста еще далеко впереди.
Далеко в будущее уходила и мода на либерализм. Она утвердится
в русском обществе лишь четверть века спустя, когда обуяет молодежь стремление блеснуть, похвалиться либеральными настроениями, когда подлецом будут считать всякого лишь за то, что он не ругает существующее в России правление.
Сперанский-семинарист имел в свои юные лета то, чего другие
воспитанники семинарий, как правило, в эти годы еще не имели —
он обладал вполне развитым внутренним духовным миром, дававшим определенную автономность его душевным движениям, определенную независимость процессу становления его характера — духовным миром, сообщавшим ему повышенную сопротивляемость
вредным воздействиям господствовавшего в семинарии морального климата. Научившийся грамоте еще в малолетстве своем и с самого начала много для своего малого возраста проводивший за чтением книг, он с годами читал все больше и больше. Если во Владимирской семинарии его самообразование являлось беспорядочным,
то в Санкт-Петербурге оно приобрело характер системы: Михайло
читал теперь не все подряд, но по сознательному выбору и притом
приноровился делать регулярные выписки из прочитанного. Его сокурсник по Санкт-Петербургской семинарии Петр Андреевич Словцов, вспоминая впоследствии о том, как учился Сперанский, писал:
«Он превосходил всех товарищей своего времени успехами в чистой
математике, физике и философии и вместе с тем отличался целомуд-
Глава первая. «Я — бедный и слабый смертный» 27
рием в мыслях, словах и чувствах. Сердце его тогда уже благоухало
каким-то чистым, свежим запахом».
Свободное от учебных занятий время семинаристы проводили
обыкновенно в развлечениях, среди которых главное место занимали пьянство и карты. Сперанский за время своего пребывания
в семинарии заметно окреп физически: в рослом, резвом, с рыжеватой головой здоровяке, каковым стал он к своим семнадцати годам,
мало кто мог узнать прежнего хилого, малоподвижного мальчика,
разве что необыкновенная белизна его лица и рук напоминали о детской его слабости. И будто стремясь наверстать упущенное в детстве,
он поначалу активно включился в игры своих товарищей. Особенно
много играл он в карты, увлечение которыми быстро перешло у него
в настоящую страсть. Однако как только последняя вошла в противоречие с его страстью к чтению, разум и воля в нем восстали — Михайло разом прекратил играть в карты. Постепенно он отошел и от
других развлечений. Возможно, именно тогда написал он в одной из
своих тетрадей: «Облетев мыслию все в свете удовольствия, всегда
надобно кончить тем, чтоб вздохнуть, усмехнуться и — быть добродетельным». Товарищи Михайлы сперва обижались на него за то,
что он перестал вдруг разделять их вкусы и начал искать более уединения от них, но потом простили ему его причуду. Рано проявившаяся в Сперанском способность прощать чужие недостатки, его добродушие и скромность, ласковое со всеми обращение склоняли его
товарищей к примирению с ним, а его превосходный ум невольно
вызывал у них уважение к нему. Живя в ладу с товарищами своими,
Михайло одновременно умел ладить и с начальством, несмотря на
то, что руководителям его хорошо была заметна его одаренность и
самостоятельность мышления.
Когда для Сперанского подошло время окончания СанктПетербургской семинарии, митрополит Гавриил предложил ему
остаться в ее стенах для преподавания естественно-научных дисциплин. 9 января 1792 года он отправил в Святейший Синод прошение, в котором писал: «По присланному ко мне [в] 1791 году июля
от 14-го дня Ее Императорского Величества из Святейшего правительствующего Синода указу Невской семинарии математического
класса учитель Никита Дмитриев произведен в парижской миссии
во священника. Из обучающихся как в той, так и [в] другой семинарии, больше всех успел в сем, так и в философическом классе Владимирской семинарии семинарист Михайла Сперанский, который для
оного класса в Невской семинарии весьма нужен к пользе семина-
28 Светило российской бюрократии. Исторический портрет М. М. Сперанского
ристов владимирских послужить; чего ради Святейший правительствующий Синод покорно прошу помянутого Михайлу Сперанского
оставить в Санкт-Петербургской епархии и семинарии».
Члены Синода ответили согласием. В результате 16 января того
же года императрица Екатерина II издала Указ, которым предписала: «…Означенного семинариста Михайла Сперанского… оставить
в Санкт-Петербургской семинарии и епархии дозволить».
9 мая 1792 года Сперанский был назначен на должность учителя
математики Санкт-Петербургской семинарии с годовым жалованьем
в 150 рублей ассигнациями. Через три месяца ему поручено было
преподавать здесь также физику1 и красноречие — к его жалованью
присоединили еще 50 рублей. 7 апреля 1795 года Михайло Сперанский был определен в дополнение к прежним своим должностям еще
и на место учителя философии. Одновременно он был назначен и
префектом семинарии. Размер его жалованья возрос до 275 рублей.
О том, как жил Сперанский в бытность свою преподавателем
Александро-Невской семинарии, вспоминал впоследствии один из
его учеников — Ксенофонт Дилекторский. Он был младшим братом
Петра Дилекторского — следовательно, приходился Михайле двоюродным братом и оттого был вхож в келью своего учителя. По его
рассказу, ежедневный обед Сперанского составляли: похлебка из
мелко нарезанной свеклы, с куском говядины или снетками, жаркое
на сковороде, и кисель. Из развлечений он позволял себе только редкое посещение театра, в который, как правило, брал с собой Ксенофонта, покупая ему, так же как и себе, недорогой билет — за 25 коп.
медью.
Время преподавательской деятельности в Санкт-Петербургской
главной семинарии было в жизни молодого Сперанского периодом
интенсивнейших движений его ума, эпохой окончательного его духовного созревания. «В 1794 году, помнится мне, — рассказывал
Петр Словцов, — нашел я его за Невтоном. В 1795-м он сделан был
преподавателем философии и два года провел, кроме должностного
класса, в критическом рассмотрении философских систем, начиная с
Декарта, Локка, Лейбница и пр. до Кондильяка, тогда славившегося.
1
О системе преподавания Сперанским физики в стенах Санкт-Петербургской се-
минарии свидетельствует составленный им учебник, напечатанный по рукописи,
сохраненной одним из его учеников. См.: Физика, выбранная из лучших авкто-
ров (так в оригинале. — В. Т.), расположенная и дополненная Невской семина-
рии философии и физики учителем Михаилом Сперанским, 1797 года в Санкт-
Петербурге. М., 1872.
Глава первая. «Я — бедный и слабый смертный» 29
По временам М. М. С[перанский] читал мне свои критические рассмотрения».
Занимаясь преподавательской деятельностью и предаваясь изучению философских книг, молодой Сперанский одновременно пробовал свои силы в научном и литературном творчестве: писал статьи
и научные трактаты на философские темы, сочинял стихи. В журнале «Муза» за 1796 год был напечатан целый ряд его стихотворений: «Весна», «И мое счастие», «К дружбе», «Мысли при колыбели
младенца» и др. Михайло намеревался сочинить даже целый роман.
В сентябре 1795 года он набросал на французском языке его канву
в одной из своих тетрадей «Canevás d’une roman à faire: le père de
famille (Канва для создания романа: отец семейства)»1.
Наиболее значительное из написанных Сперанским в рассматриваемое время произведений — «Правила высшего красноречия» —
распространялось в рукописном виде среди семинаристов. Опубликовано оно будет лишь в 1844 году. Виссарион Белинский откликнется на эту публикацию добрыми словами. «Правила высшего
красноречия, — напишет критик в журнале «Отечественные записки» (1845. № 1), — важны еще и как доказательство, что сильный
ум сохраняет свою самостоятельность, даже и следуя по избитой дороге, и умеет сказать что-нибудь дельное даже и о предмете, всеми
ложно понимаемом в его время».
В книге «Правила высшего красноречия» впервые отчетливо проступила такая черта мышления Сперанского, впоследствии развитая, как стремление объяснять те или иные явления общественной
жизни людей, исходя в первую очередь из человеческой психологии.
«Основание красноречия, — констатировал он, — суть страсти. Сильное чувствование и живое воображение для оратора необходимы совершенно. И как сии дары зависят от природы, то, собственно говоря, ораторы столько же родятся, как и пииты».
Законы психической жизни человека, его нравственного бытия,
роль разума и воображения в человеческом существовании, суть человеческого счастья — в круге подобных проблем вращался ум мо-
1
Данная тетрадь под названием «Досуги за сентябрь 1795 года» сохранилась у
одного из друзей М. М. Сперанского — П. Г. Масальского. Ее текст был опублико-
ван в 1862 г. сыном Петра Григорьевича — Константином Масальским в приложе-
нии к сборнику «Дружеские письма графа М. М. Сперанского к П. Г. Масальско-
му, писанные с 1798 по 1819 год с историческими пояснениями, составленными
К. Масальским, и некоторые сочинения первой молодости графа М. М. Сперан-
ского».
30 Светило российской бюрократии. Исторический портрет М. М. Сперанского
лодого Сперанского и искал для себя сносного их разрешения. Коекакие следы этих движений ума сохранились занесенные на бумагу.
Читая их, любопытно узнавать, что тот, кто славился среди современников своих выдающимся умом, отводил уму в иерархии человеческих свойств едва ли не последнее место. «Между сердцем и
умом проведена известная черта раздела; не всегда свет проливается в первое, не всегда и правота его доказывает правоту второго,
и, следовательно, не всегда чувствия счастия от первого сообщаются
второму; и, имея наилучший разум, почерпая из него все выгоды,
можно иметь в сердце яд, их отравляющий. В состав истинного счастия разум входит только побочно».
Главным предметом, занимавшим в рассматриваемое время ум
Сперанского, была философия, в развитии которой, как он считал, за прошедшие с древности столетия, были сделаны только первые шаги. «Мне кажется, — писал он в 1795 году, — философы суть
люди, брошенные на неизвестный берег и рассыпавшиеся в разные
стороны для обозрения страны. Несколько веков протекло, как они
снимают чертежи поверхностей; но никто еще не дерзнул из них
вскрыть череп и рассмотреть слой сего великого материка. Самые
остроумнейшие из них делают только догадки, и самые основательнейшие собирают только опыты и явления».
В основах своих мировоззрение молодого Сперанского являлось
стоическим. Как когда-то древние стоики, он носил в себе мрачное
сознание своего бессилия перед окружающими обстоятельствами и
гнетущее ощущение слабости перед собственными пороками. «Я —
бедный и слабый смертный, с моим блестящим воображением и
слабым разумом» — так представил он самого себя в заметках, писанных в сентябре 1795 года1. Стремление к уединению, в котором
только и можно отвлечься от утомительной суеты окружающей
жизни и которое рано проявилось в его характере, в рассматриваемое время заметно в нем усилилось. Молодой преподаватель СанктПетербургской семинарии жил, как он сам о себе говорил, «одни
мечты меняя на другие», жил самим собой, пожалуй, даже более, нежели своей работой. Он желал понять самого себя, узнать собствен-
1
Высказывание, в котором содержались приведенные слова, было написано Спе-
ранским на французском языке: «J’ai trios ennemis à combattre: la pareses, la timidité,
lа vanité… Mon Dieu, quells ennemis! Ils se liguèrent contre moi dès mon enfance. Mon
temperament leur prète des armes toujours nouvelles. Qu’est ce que je puis faire un
contre trios, moi, pauvre et chétif mortel, avec ma brillante imagination et ma pauvre
raison?»
Глава первая. «Я — бедный и слабый смертный» 31
ные возможности — угадать, что ждет его в будущем. Это копание
в собственном «я» временами настолько захватывало его, что превращалось даже в самоцель — особого рода занятие. «С сильным и
быстрым воображением и с неистощимым запасом самолюбия, —
выводило перо Сперанского, — должно постоянно гнаться за химерами счастия, которых изобретение ничего нам не стоит. Это удобное и прекрасное средство заниматься самим собою, и оно должно
быть, естественно, предпочитаемо всем другим средствам как наиболее легкое».
Что может сопутствовать нам в жизненных перипетиях? — вопрошали древние стоики и отвечали: — Одно-единственное — философия; она сбережет от глумления и ран нашу душу. Подобно стоикам Михайло считал, что для того, чтобы выжить в этом жестоком
мире, не пасть под бременем зол, давящих со всех сторон, он должен
«укрепиться доброю и сильною философией». Стоическим было
и понимание им счастья. «Уверьтесь, друзья мои, что быть счастливым и быть добрым есть совершенно одно и то же. Одно только
злоупотребление слов разделило два сии состояния, по существу и
началу своему соединенные. Если бы язык образовали философы:
блеск, честь, богатство не носили бы на себе прелестного имени счастия, но назывались бы просто блеском, честию, богатством, вещами
средними, из коих и добро и зло равно могут родиться… Несовершенство счастия доказывает только несовершенство наших добродетелей».
Кто-то, вероятно, сочтет этот патетический призыв искать счастье в самом себе за чистейший, оторванный от реальности идеализм. И действительно, в стоицизме немало есть сугубо умозрительного. Однако в данном случае перед нами истина, не лишенная
практицизма. Как бы то ни было, в ней таится признание самого
грустного, быть может, закона человеческой жизни, по которому
не бывает в ней ничего такого, чего человек не мог бы потерять или
утратить, что не могло бы превратиться для него в свою противоположность. Как построить свое существование в этой круговерти, называемой жизнью, где все изменчиво и подвержено исчезновению?
Как спастись от яда неотвратимых утрат? И вот он ответ — должно
увериться, что истинное наше счастье в свойствах души нашей, то
есть в том, что отнять у нас можно лишь с самой жизнью вместе.
И если мы несчастливы, то обязаны винить в этом только себя.
Современник Иисуса Христа, идеолог и проповедник стоицизма Луций Анней Сенека до сих пор подвергается упрекам за то,
32 Светило российской бюрократии. Исторический портрет М. М. Сперанского
что, осуждая в своих нравственных поучениях богатство, роскошь,
власть, славу, не был самолично чужд корыстолюбия и честолюбия,
знавал при жизни все названные мирские утехи. Эти упреки были б,
наверное, справедливы, если бы вел он жизнь, противоречившую
собственным убеждениям. Но дело-то в том, что такого противоречия у него не было. Стоические доктрины Сенека проповедовал
не для того, чтобы по ним строить свою жизнь, и тем более не потому, что желал побудить других людей жить в соответствии с ними.
Только безумец способен поверить, что можно заставить людей отречься от погони за богатством, властью, славой. Здравомыслящий
догадывается, что все это, несмотря ни на что, имеет для людей
ценность, что, не будь этого, человеческая жизнь являла бы собою
весьма скучное событие. И если все же он осуждает мирские утехи,
то потому лишь, что вполне допускает в жизни не только для других,
но и для себя лично погоню за ними и обладание ими. Зная, сколь
велика в данном случае возможность неудачи в погоне или утраты
в обладании, он стремится заранее ослабить яд и болезнь, что несут
они его душе. Для того-то и принижает, если не сознательно, то инстинктивно, значение тех благ, которыми жаждет обладать или обладает.
Выбрав в молодости своей в качестве обители истинного счастья
единственно собственную душу, Сперанский будто предчувствовал,
что все внешние блага, как-то: блеск, честь, власть — окажутся в его
жизни непрочными и ненадежными, что почти все из окружающего,
способное дарить блаженство, — друзья, возлюбленная, семья — назначено для него в будущем не только к приобретению, но и к утрате,
причем на редкость скорой и печальной…
* * *
Молодость — пора самой чистой, самой искренней дружбы. В России дружить умели, друзей ценили по-особому. Друзья для русского
человека значили нечто большее, чем простое средство времяпрепровождения, способ развлечения или источник помощи в нужде и
поддержки в делах. В России для человека с душой и талантом друзья являли часто едва ли не единственную в его жизни сферу, где он
мог побыть самим собой, насладиться свободой выражения истинных своих чувств и мыслей, которые, если не дашь выхода, измучают, истерзают и душу, и талант. «Как прекрасно быть хорошим человеком в глазах друзей! — писал молодой В. А. Жуковский своему
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]