Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Светило российской бюрократии. Исторический портрет М.М. Сперанского. Монография
.pdf
Глава шестая. Жизнь в изгнании 253
всего этого, что сам назвал несчастьем, получил ту полноту внутренней, духовной жизни — жизни души, ума и сердца, — каковая способна дарить блаженство в самых бедственных обстоятельствах, в полнейшем засилии разнообразных мерзостей. Никогда
более государственная деятельность не будет иметь для него той
привлекательности, которую имела она в дни его молодости и потом во времена наивысшего его взлета по служебной лестнице. Не
в какой-либо внешней практической деятельности станет находить
он главную для себя усладу, но исключительно во внутренних душевных состояниях. Жизнь в изгнании выделала из Сперанского
философа.
В заключение январского 1813 года письма к Александру I Михайло Михайлович обращался к его величеству с просьбой, в которой выражал главную доминанту в своем тогдашнем настроении:
«В награду всех горестей, мною претерпенных, в возмездие всех тяжких трудов, в угождение Вам, к славе Вашей и к благу государства
подъятых, в признание чистоты и непорочности всего поведения
моего в службе и, наконец, в воспоминание тех милостивых и лестных мне частных сношений, в коих один Бог был и будет свидетелем
между Вами и мною, прошу единой милости: дозволить мне с семейством моим, в маленькой моей деревне, провести остаток жизни, поистине одними трудами и горестями преизобильной».
Под своей маленькой деревней Сперанский имел в виду Великополье. Император Александр не ответит на это письмо. Должны
будут пройти полтора года и окончиться война России с Францией,
в русском обществе должны будут подзабыть неугодного реформатора, прежде чем его величество соизволит удовлетворить просьбу
Сперанского о переезде из Перми в новгородскую деревню. Лишь
31 августа 1814 года — в день, когда вышел высочайший манифест
об окончании войны с Наполеоном, — государь объявил повеление
Сперанскому переехать на дальнейшее житье в Великополье.
16 сентября Михайло Михайлович покидал Пермь, где провел
ровно два года своей жизни. Чиновники и знатные горожане вознамерились было проводить его до Оханска, но губернатор Гермес
тайком оповестил их о высочайшем повелении везти опального сановника до самой его деревни под полицейским надзором и, по приезде, рапортовать о том министру полиции. Все тогда отказались от
первоначального своего намерения. Однако пришли все же на проводы, принеся с собою для отъезжающего разные лакомства на дорогу и слова похвалы и напутствия.
254 Светило российской бюрократии. Исторический портрет М. М. Сперанского
Прощаясь с игуменом Иннокентием, который был с ним в дружбе
и тем самым всегда рисковал навлечь на себя недовольство губернских властей, Сперанский сказал: «Прощайте, добрейший отец Иннокентий! Если со временем я буду счастлив, то и вы будете счастливы». Пермский друг опального сановника не придал тогда никакого значения этим словам, но спустя двенадцать лет он вспомнит
о них: в 1826 году ему неожиданно будет предложено место настоятеля Псковского монастыря, спустя некоторое время ему предоставят викарную кафедру в Москве, а потом определят на должность
архиепископа Волынского и Житомирского.
В прощальном же разговоре с Иваном Николаевичем Поповым
Михайло Михайлович посетовал: «Очень жаль, что не могу увезти с
собою в кармане вашу Каму».
* * *
С переездом Сперанского в Великополье его главное желание исполнилось — он получил то, к чему, по его собственным словам, стремился, а именно: «свободу и забвение». Рядом с ним была дочь Елизавета, любимое им существо — единственное для него в целом свете,
которому он мог теперь посвящать все свое время. Михайло Михайлович смог, наконец, всерьез заняться ее образованием. О том, как
он это делал, рассказал в своей книге «Жизнь графа Сперанского»
Модест Корф: «Враг всякого педантизма и даже слишком большой
учености в женщинах, Сперанский не столько преподавал дочери,
в обыкновенном значении этого слова, сколько читал с нею, в особенности же разговаривал. Эти разговоры были всего важнее. Его
современники помнят еще, какою возвышенностию отличались его
беседы; с какою платическою ясностию он излагал предметы самые
отвлеченные; какую логику и убедительность имели его доводы; какая, наконец, точность и вместе с тем поэзия была в его выражениях.
При уроках и в сообществе такого наставника дочь его не могла не
выдти одною из просвещеннейших и вообще примечательнейших,
в умственном развитии, женщин»
1
.
1
Корф М. А. Жизнь графа Сперанского. Том 2. СПб., 1861. С. 96. Следует отметить,
что образованием своей дочери Михайло Михайлович занялся еще в 1806 году.
Об этом свидетельствует сохранившийся в Отделе рукописей Российской на-
циональной библиотеки план воспитания Елизаветы Сперанской под названием
«Элементы наук и нравственности от 7 до 17 лет». Следуя этому плану, Михай-
ло Михайлович приглашал к ней лучших учителей и при этом сам преподавал ей
Глава шестая. Жизнь в изгнании 255
Впоследствии Михайло Михайлович признается Елизавете: «Полезнейшим временем бытия моего я считаю время моего несчастия
и два года, которые я посвятил тебе». А еще он напишет ей в одном
из своих писем: «Как все легко с любовию, моя любезная Елизавета;
и как все тяжко без нее. Самоотвержение! Какое ужасное слово, но
что другое есть любовь как не само отвержение, как не исчезновение
нашего личного бытия и прелияния его в Существо другого»
1
.
Некоторое время в Великополье проживали отставленный от
службы и лишенный средств существования брат опального сановника Кузьма Михайлович2 и бабушка Елизаветы. Госпожа Стивенс, которая всегда была недовольна своим зятем, стала после
того, как его удалили из столицы и с государственной службы, совершенно невыносимой. Беспрестанно упрекала Сперанского в чемлибо, а бывало и громко, да в присутствии посторонних людей проклинала свою судьбу за то, что выдала когда-то свою дочь замуж за
государственного преступника — изменника своему Отечеству. Поэтому когда в начале 1815 года госпожа Стивенс вдруг засобиралась
в Киев, Михайло Михайлович, дабы не было у нее причин возвратиться в Великополье, объявил своей теще, что берет на себя все
ее содержание там, и выделил 5000 рублей на первый год пребывания ее в Киеве. При этом он обещал, что на каждый последующий
год будет пересылать ей сумму от 2000 до 3000 рублей. В апреле
1815 года Елизавета Андреевна Стивенс отправилась в Киев, но щедростью своего «непутевого» (как она считала) зятя ей довелось
пользоваться недолго. В начале 1816 года теща Сперанского скончалась. Михайле Михайловичу сообщили, что за несколько дней до
прихода смерти «она глубоко покаялась и с искренним сокрушением
говорила о своем прошедшем».
Желая увеличить доходность своего хозяйства, Михайло Михайлович стал изучать агрономию. Но достичь этой цели он стремился
не только применением передовых сельскохозяйственных технологий, но и новой организацией труда крепостных крестьян, доб-
различные науки, правда, из-за недостатка свободного времени не мог это делать
систематически.
1
Я обнаружил список с этого письма М. М. Сперанского в архивном фонде № 74
Н. В. Гоголя в Отделе рукописей Российской государственной библиотеки. На нем
нет даты написания.
2
После назначения Михайлы Михайловича генерал-губернатором в Сибирь его
брат Кузьма Михайлович будет определен императором Александром на долж-
ность вице-губернатора на Кавказ.
256 Светило российской бюрократии. Исторический портрет М. М. Сперанского
рым к ним отношением. Он пытался даже ввести выплаты жалованья своим работникам. Например, служившим у него в усадьбе
дворовым людям Михайло Михайлович платил ежемесячное жалованье от двух с половиной до пяти рублей и при этом обеспечивал
их пищей, одеждой и обувью. Стремясь помочь наиболее бедным из
своих крестьян преодолеть нужду, он бесплатно давал коров и лошадей. Забота Сперанского о крестьянах, работавших у него на полях,
доходила бывало до того, что он запрещал им пить холодную воду и
взамен приказывал доставлять из его дома квас. Еще он пытался бороться с вредной привычкой некоторых своих крестьян пить водку
в то время, когда они должны были неустанно трудиться. Грозил
пьяницам «тяжелым ответом на суде Божьем» за их порок. Великопольские крестьяне долго потом помнили своего чудака-барина.
Хотя Михайло Михайлович и проживал в своем имении, он попрежнему имел статус ссыльного и потому не мог по своему усмотрению выезжать из него. Покидал он Великополье только для того,
чтобы посетить церковную службу в располагавшемся неподалеку
Савво-Вишерском монастыре. Он старался в меру своих средств поддерживать этот монастырь: в частности, построил для него новую
колокольню, обновил иконостас.
В монастырской библиотеке Михайло Михайлович обнаружил
полное собрание творений святых Отцов Церкви. И во все последующее время своего пребывания в Великополье он читал их, выписывая из них то, что казалось ему наиболее свойственным времени,
в которое он жил.
Никакого постоянного полицейского надзора за собой, от которого он сильно страдал в Нижнем Новгороде и Перми, Сперанский
во время пребывания в Великополье не ощущал. Но подозревал, что
в какой-то форме слежка за ним все же ведется. 3 декабря 1814 года
он писал П. Г. Масальскому: «1) Я положительно удостоверился, что
сюда ничего совершенно о мне и сношениях моих не предписано.
2) Даже на почте никакого здесь не учреждено надзора, и на сих
днях получил я два письма из Нижнего (пустые), совершенно и по
числам и по печати целые. Сие не должно, однако же, нас ободрять к
уменьшению осторожности».
Постоянного надзора за опальным сановником во время пребывания его в Великополье действительно не было учреждено. Тем не
менее без присмотра его не оставили. Буквально на следующий день
после того, как Сперанскому было разрешено государем переехать
из Перми в свое новгородское имение, престарелый Сергей Кузьмич
Глава шестая. Жизнь в изгнании 257
Вязмитинов, управлявший тогда Министерством полиции, предписал исполнявшему должность Новгородского губернатора вицегубернатору Николаю Назаровичу Муравьеву немедленно сообщить
ему о прибытии Сперанского в Великополье и при этом добавил:
«Распорядитесь, чтобы без всякой огласки известно вам было о его
образе жизни и знакомствах, о чем и мне от времени до времени давайте знать».
22 октября 1814 года С. К. Вязмитинов направил Н. Н. Муравьеву
новое предписание относительно Сперанского. Вице-губернатору
поручалось обеспечить, чтобы переписка Сперанского непременно
доставлялась в Петербург для доклада государю, а сведения о всех
лицах, с которыми он будет иметь «тесную связь, знакомство или
частое обращение» немедленно передавались бы в Министерство
полиции. В дополнение к этому на Новгородского вице-губернатора
возлагалась обязанность сообщать «обо всем в отношении к настоящему положению его, что может быть достойно примечания».
При этом Вязмитинов подсказывал Муравьеву, что «Его Величеству
угодно, дабы г[осподину] тайному советнику Сперанскому, во время
пребывания его в деревне своей, оказываема была всякая пристойность по его чину».
Во исполнение всех этих поручений в Великополье иногда приезжал из Новгорода капитан-исправник, но как будто только для
того, чтобы убедиться, что ссыльный сановник находится в отведенном ему для отбывания ссылки месте. Однажды, правда, капитануисправнику удалось каким-то образом заметить, что Сперанский
старался свои письма доставлять по назначению не посредством
государственной почты, но с помощью частных лиц, случайно или
неслучайно проезжавших мимо тех, кому эти письма писались.
Н. Н. Муравьев немедленно доложил об этих подозрениях в Министерство полиции, но в предельно осторожной форме. «Долгом считаю заметить, — высказал он свое мнение о переписке вверенного
его попечению опального сановника, — что ежели бы г[осподин]
Сперанский и имел, или бы желал иметь ее в каком-либо отношении
значущем и сокровенном, то он может ее производить независимо
от почты и явных путей, чрез своих свойственников и посредством
его собственных людей. Но за всем тем, во исполнение высочайшего повеления, я бдительнейше стану наблюдать, чтобы переписку
г[осподина] Сперанского, какого бы рода ни была, ежели не избежит
моего видения, усмотрению вашему представлять». В других своих
донесениях управляющему Министерством полиции Новгородский
258 Светило российской бюрократии. Исторический портрет М. М. Сперанского
вице-губернатор сообщал: «Г[осподин] тайный советник Сперанский с приезда своего в здешнюю свою усадьбу живет с семейством
своим уединенно, выезжая только в соседственный ему монастырь
св. Саввы для слушания божественной службы»; «заехавшему к нему
исправнику он оказал всякую вежливость и приветливость, изъявив
желание приобресть к себе благоприятство здешних дворян»; «он
здоров и кажется быть совершенно спокоен».
* * *
В деревенской тиши — вдали от столичной расчетливости и подлости — хорошо читаются книги о любви человека к ближнему, ее возвышенности и силе. Одна из лучших среди таких книг — произведение, приписываемое святому Фоме Кемпийскому, «О подражании
Христу». Все ее содержание пронизано идеей любви. «Любовь есть
великое дело, великое поистине благо. Она одна облегчает все тяжести и с равнодушием переносит все неровности. Она несет бремя
свое, не чувствуя его тяжести, и самую горесть превращает в сладость и удовольствие». Подобными сентенциями наполнена вся
книга. Сейчас она забыта, а в прошлые века ее считали первейшей
после книг Священного Писания в ряду христианской литературы.
Названную книгу всю свою сознательную жизнь имел при себе
Сперанский, и не просто имел, но черпал из нее мудрость целыми
пригоршнями. Письма его содержат не одну фразу, прямо заимствованную из этой книги. Знакомая уже нам: «Человек есть то, что он
есть пред Богом, ни более, ни менее», — как раз оттуда.
Еще будучи в Санкт-Петербурге и на государственной службе,
Михайло Михайлович начал переводить имевшийся у него латинский текст книги на русский язык, предаваясь этому занятию в редкие часы отдыха, а скорее именно ради него. Он продолжал переводить трактат «О подражании Христу» и в Нижнем Новгороде, и
в Перми. Продолжил и в новгородском имении Великополье. Содержание переводимого сочинения как нельзя лучше соответствовало
тогдашнему его душевному настрою. И кто знает, не было ли искание изгнанным из столицы Сперанским «свободы и забвения» поддержано в существенной степени жившим за пять столетий до этого
христианским писателем, в частности, такой вот сентенцией из его
произведения: «Ты будешь свободен внутренно, когда не станешь же-
лать и искать ничего другого, как только угождения Богу и пользы
ближнему».
Глава шестая. Жизнь в изгнании 259
Несчастье в политической жизни, крушение всех надежд на плодотворную государственную деятельность и данное взамен этому
счастье в жизни внутренней, душевной, сожаление об утраченных
в суете чиновной службы телесных и духовных силах и времени, раскаяние, наконец, в том, что когда-то втянулся в эту азартную, но пустую игру, — все это могло бы стать прекрасным завершением книги
судьбы Сперанского. Могло — но не стало. За этим сюжетом, просто
предназначенным для заключительных страниц романа его жизни,
последовал новый сюжет, причем столь странный, столь противоречащий предыдущему, что, право, читая его, нельзя не прийти в изумление.
260 Светило российской бюрократии. Исторический портрет М. М. Сперанского
Глава седьмая
Возвращение к власти
Я никогда не удивлялся худым поступкам людей; но
всякое добро от них для меня неожиданно.
Михаил Сперанский
Сельцо Великополье
30 мая 1815 года
Полезнейшим временем бытия моего я считаю
время моего несчастия и два года, которые посвятил я тебе.
Из письма к дочери Елизавете. 1 января 1817 года
Глава седьмая. Возвращение к власти
Время, проведенное в сельце Великополье, Сперанский будет считать лучшим временем своего бытия. Что же касается предшествовавшей столично-чиновной жизни, то в день, когда ему исполнится
45 лет, он окинет всю ее внимательным взором и вынесет ей беспощадный приговор. «Сколько времени, потерянного в науках тщетных, в исканиях ничтожных, в мечтах воображения!» — будет сокрушаться он. Тогда же, исповедуясь в письме к своей дочери, Михайло
Михайлович заявит: «Если бы Бог не даровал мне тебя, то я мог бы
сказать, что я 45 лет работал Лавану1 за ничто»2.
В судьбах людских бывают удивительные совпадения. Приблизительно в ту же самую пору, в которую Сперанский писал приведенные строки, другой изгнанник с вершины власти также оглядывал свою предшествовавшую жизнь, ища в ней мгновения, в каковые
он был счастлив. И подобно Сперанскому лучшее время находил не
в той поре, когда имел власть и славу.
«Лучшим временем был для меня период от шестнадцати до двадцати лет. В то время я также посещал ресторанчики; я жил скудно;
Михаил Сперанский
1
Лаван — персонаж Ветхого завета. См. историю о нем: Бытие. 29. 1–35.
2
Сперанский М. М. Письмо к дочери Елизавете от 1 января 1817 года // Русский
архив. 1868. Вып. 7. Стлб. 1125.
Глава седьмая. Возвращение к власти 261
помещение стоило мне около трех луидоров в месяц. Это были самые счастливые дни моей жизни. Достигнув власти, я не испытал
счастья; у меня было такое множество занятий, что не оставалось
времени для досуга, в котором только и есть истинное счастье». Так
говорил в пору пребывания на острове Святой Елены, вспоминая события своей жизни, Наполеон Бонапарт. Он проклинал ту власть,
которой обладал, проклинал за то, что она лишила его нормального
человеческого счастья. И проклинал искренно и убедительно. Но при
всем том, если б получил он возможность возвратиться к этой власти, то, можно не сомневаться, затеял бы возвращение к ней. Проклинавший власть узник далекого океанского острова в то же самое
время тосковал по ней, сожалел о ее утрате. «Я не могу больше жить
частным человеком», — грустно признался он однажды.
Власть, какой бы она ни была, есть наркотик, причем сильнодействующий: тот, кто хоть раз обладал властью, — навечно становится
ее «наркоманом». Он будет проклинать ее и отрекаться от нее, будет
уверять себя и других, что не имеет к ней ни малейшего влечения, но
никогда не покинет ее. А удаленный от власти, неминуемо пойдет к
ней, едва мелькнут пред ним ее блестки.
Нет никаких оснований сомневаться в том, что Сперанский был
искренен, когда 6 августа 1813 года писал П. А. Словцову: «Возвратиться на службу не имею ни большой надежды, ни желания».
Подобные настроения он выражал в письмах и к П. Г. Масальскому. «Для меня вся сила в том, чтоб забыли о бытии моем на сем
свете», — писал Михайло Михайлович Петру Григорьевичу 3 декабря 1814 года. Но Сперанский был вполне искренен и тогда, когда
в тиши Великополья заговорил вдруг о желательности своего возвращения в Санкт-Петербург. 14 марта 1815 года опальный сановник писал письмо к А. А. Столыпину, и, быть может, невольно, вырвались из него слова: «Если бы я был на месте, то я все победил бы
одним моим молчанием; ибо молчание есть наилучший ответ на все
пасквили».
Но самым ярким свидетельством переворота в настроениях Сперанского являются его письма к императору Александру 1815–1816
годов. Тон и содержание их заставляют подозревать, что чувство
личного достоинства, которое сохранялось в Сперанском в любых
обстоятельствах, покинуло его. Он, правда, в этих письмах настойчиво просит императора Александра открытого суда над собой и решения об оправдании. Но сквозь витиеватость выражений просматриваются признаки того, что свойственно любому обыкновенному
262 Светило российской бюрократии. Исторический портрет М. М. Сперанского
сановнику и что именуется исканием милости у вышестоящего, а
в просторечии — угодничеством.
Многое в поведении Сперанского в Великополье свидетельствует,
что в нем возродился пропавший было интерес к политическим делам. Михайло Михайлович с жадностью ловил каждое известие из
Петербурга, всякий слух о событиях в царском дворце. Пребывая
в Великополье, он выписывал и читал столичные газеты и журналы.
Его вновь интересовало буквально все, что происходило, что менялось в политической жизни русского общества.
А перемены были и на самом деле большими. Всего четыре года
прошло со дня изгнания реформатора из столицы, но для России эти
годы составили целую эпоху. Война с Францией дала русскому обществу множество новых впечатлений, настроений, идей. Сардинский
граф Жозеф де Местр писал 12 октября 1815 года русскому князю
П. Б. Козловскому: «В настоящую минуту мне кажется, что для
умного наблюдателя нет нигде такого обширного и привлекательного поприща, как ваша страна».
Отечественная война всколыхнула Россию, заставила русских
ощутить себя — едва ли не в первый раз — русскими. Никогда не появлялось в России столько искренних и пылких патриотов, никогда
русский патриотизм не был столь чист и пронзителен, как в рассматриваемое время. А был он таковым потому, что зарождался и взрастал в людских сердцах без всякого содействия правительства, несмотря на это правительство. «Наше время, торжественно провозглашаемое веком просвещения и философии, едва ли в известном
смысле не носит на себе более зачатков варварства, чем все предыдущие поколения; потому что наше полупросвещение, наше ложное образование, эгоизм и развращение наших нравов, развиваемое нашим правительством в течение последних пятидесяти лет,
уже давно успели бы затушить в нас всякую искру патриотизма, если
бы наш патриотизм не восторжествовал над угнетающею его силою,
так сказать, вопреки правительству, которое, руководимое немцами
и ливонцами, само вводило к нам пороки…»
1
— так писал 7 марта
1813 года графу Ф. В. Ростопчину граф Семен Романович Воронцов.
Император Александр, едва закончилась война с Наполеоном,
вновь повел разговоры о переменах в России. Отзвуки этих разговоров доходили до Сперанского. Опальному реформатору не могло
1
Воронцов С. Р. Письмо к Ф. В. Ростопчину от 7 марта 1813 года / Русская старина.
1903. Том 116. № 11. С. 253.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]