Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Светило российской бюрократии. Исторический портрет М.М. Сперанского. Монография
.pdf
Глава деcятая. В петербургской «ссылке» 353
так и не дождались. К их числу относился и Д. П. Трощинский.
Дмитрий Прокофьевич всерьез обиделся, узнав, что служивший
когда-то под его началом сановник пренебрег им. 17 марта он писал
Л. И. Голенищеву-Кутузову: «Позабыл, было, сказать вам, что Сибирский генерал-губернатор третьего дня сюда приехал, а сегодня,
говорят, по утру уже отправился в Петербург. В такое краткое свое
пребывание, видно, не успел или же не рассудил навестить меня,
считая, может быть, несовместным с высоким званием его вспомнить о прежнем начальнике. Бог с ним! Я желаю ему всякого счастия
и отнюдь не в претензии на его забвение. Сказывают, он так состарился, что его почти узнать нельзя».
Утром 18 марта Сперанский был в Твери. Ранним утром 20-го
приехал в Новгород.
К полудни 21 марта 1821 года Михайло Михайлович добрался до
Царского Села. Здесь он встретился после долгой разлуки с дочерью
Елизаветой. «Какая встреча! Сколько горестей!» — записал он впоследствии в своем дневнике.
Прибыв в столицу вечером 21 марта, Михайло Михайлович остановился в одном из трактиров и ранним утром следующего дня отправил к Аракчееву записку с сообщением о своем приезде и с
просьбой назвать час, в который граф сможет принять его. Алексей
Андреевич назначил время сразу пополудни, и в первом часу Сперанский прибыл к нему для разговора.
Император Александр находился в те дни на международном
конгрессе в Лайбахе
1
. 25 марта Аракчеев отправил туда с фельдъегерем письмо, в котором изложил содержание своего разговора со
Сперанским.
«Г-н Сперанский приезжал в Петербург 21 числа после обеда к
вечеру, — сообщал граф императору. — По утру 22-го числа рано
прислал ко мне д.с.с. (действительного статского советника. — В. Т.)
Цейера с объявлением о своем приезде и с просьбою назначить ему
того же утра час, в который бы он мог приехать к первому ко мне.
В первом часу, по назначению моему, он приезжал ко мне и между
прочими разговорами делал мне следующие три вопроса, на кои
просил утвердительнейше моего мнения:
1-й вопрос: Представляться ли мне во Дворец к императрицам?
Мой ответ: Вы приехали сюда Сибирским генерал-губернатором,
а все генерал- и военные губернаторы обыкновенно в первое воскре-
1
В настоящее время этот город носит название «Любляна» (Словения).
354 Светило российской бюрократии. Исторический портрет М. М. Сперанского
сенье представляются, следовательно, я не нахожу причины, дабы и
Вы не должны были следовать сему всеобщему порядку.
2-й вопрос Сперанского: писать ли мне о приезде своем к Госу-
дарю?
Мой ответ: Государь о приезде вашем будет извещен чрез обыкновенный рапорт Военного губернатора о всех приезжающих в столицу; но естьли вы рассудите и сами особым письмом донести Государю Императору о своем приезде, то сие еще никак не противно общему порядку вещей.
3-ий вопрос г-на Сперанского: как ему вести себя: принимать ли к
себе всех, кто будет приезжать или по собственной моей склонности
вести жизнь уединенную?
Мой ответ: сей вопрос очень трудный, и его решить можете одни
сами сходно вашему желанию, а может быть по опытам, сделанное».
Возможно, разговор двух сановников действительно состоял из
подобных вопросов и ответов, но верится в это с трудом. Скорее
всего, граф Аракчеев скрыл от императора Александра истинное содержание своего разговора со Сперанским.
Свой небольшой дом у Таврического сада, из которого в ночь
на 18 марта 1812 года его увезли в ссылку, Михайло Михайлович
продал вскоре после того, как был назначен Сибирским генералгубернатором. Немногим ранее, как уже говорилось, им было продано за 140 000 руб. имение Великополье. 25 сентября 1820 года он
сообщал Х. И. Лазареву: «В течение одного года я продал на 215 т. р.
имения и из денег сих не видал у себя ни одного рубля. Все пошли на
уплату долгов. Это лучший ответ тем, кои искали или предполагали
у меня богатство». Петербургский дом был продан, таким образом,
за 75 000 руб.
После своего возвращения в столицу Сперанский вынужден был
снова, как это было в молодости, нанимать себе жилища в чужих
домах. Сначала Михайло Михайлович проживал некоторое время
в доме А. А. Жерве на Малой Морской улице, затем поселился в доме
Неплюева на Фонтанке около Летнего сада
1
. В сентябре 1823 года он
перебрался в дом у Армянской церкви, расположенный на Невском
проспекте2.
1
Этот дом в середине 30-х годов был перестроен под Училище правоведения.
2
Раньше это был дом № 42 по Невскому проспекту. В настоящее время этот дом
имеет номер 44. На стене его с 1999 г. висит мемориальная плита с надписью: «В
этот доме, с 1823 по 1832 год, жил выдающийся государственный деятель Михаил
Михайлович Сперанский».
Глава деcятая. В петербургской «ссылке» 355
24 марта Сперанский послал императору Александру сообщение
о своем прибытии в Санкт-Петербург и о том, чем намерен в ближайшее время заняться: «По Высочайшему соизволению, прибыв
в С.-Петербург, имею донести, что в губерниях, Высочайше мне вверенных, дела, от местного управления зависящие, имеют установленное движение. До того времени, как обстоятельства дозволят представить Высочайшему Вашего Императорского Величества усмотрению собранные мною сведения, я займусь здесь предпочтительно
двумя предметами: 1) устройством питейного сбора, 2) устройством
соляного управления».
Ожидая возвращения государя из-за границы, Сперанский посвящал свое время разбору бумаг по сибирским делам, писал трактаты,
письма, ходил в театр и в гости к старым и новым знакомым. «Все ко
мне здесь весьма добры, но положение мое тем труднее: ибо на всех
угодить невозможно. О возвращении Его Величества нет ничего верного. Все слухи не имеют твердых оснований, и мы все живем в надеждах от одного курьера до другого», — писал он Х. И. Лазареву
15 апреля 1821 года.
Император Александр возвратился в Санкт-Петербург лишь
26 мая. Назначил прием Сперанскому сначала на 30-е мая
1
, но, почувствовав недомогание, перенес его на более поздний срок. 29 мая
начальник Главного штаба Его Императорского Величества князь
П. М. Волконский сообщил письмом графу Аракчееву из Царского
Села: «Государю императору угодно, чтоб ваше сиятельство приказали дать знать г-ну Сибирскому генерал-губернатору Сперанскому,
что Его Величество не может принять его завтрашний день по причине болезни своей, а изволит назначить ему день в первый раз,
когда ваше сиятельство изволит быть к государю с докладом»2. Этот
день пришелся на 2 июня. Тогда же и состоялась первая после возвращения Сперанского в столицу встреча его с императором Александром.
Когда Михайло Михайлович вошел в государев кабинет, Алек-
сандр воскликнул: «Уф, как здесь жарко», — и увлек его с собой на
1
Об этом свидетельствует записка М. М. Сперанского А. А. Аракчееву, датирован-
ная 29-м мая 1821 г.: «Милостивый Государь Граф Алексей Андреевич! Вследствие изъявленного мне вашим сиятельством высочайшего повеления я буду
иметь честь завтра 30-го мая явиться в Царское Село, чтоб повергнуть себя к стопам Его Императорского Величества» (РГВИА. Фонд 154. Оп. 1. Д. 128. Л. 424).
2
РГВИА. Фонд 154. Оп. 1. Д. 128. Л. 425.
356 Светило российской бюрократии. Исторический портрет М. М. Сперанского
балкон, в сад. Всякий прохожий в состоянии был не только видеть
их, но и вполне расслышать ведущийся меж ними разговор, но этого
Александр, очевидно, и хотел, чтобы иметь повод не идти на откровенность, на которую его — надо было полагать — мог склонить несправедливо обвиненный и изгнанный им 9 лет назад из Петербурга
реформатор.
«Ну, Михайло Михайлович, — начал разговор Александр, пожимая Сперанскому руку в знак приветствия вместо практиковавшихся
при прежних встречах объятий, — очень рад тебя видеть. Здоров ли?
Каков был твой переезд? Я думаю — ужасный, потому что ты попал
в самую распутицу. Извини, что так долго не мог тебя принять, но
все это время, после возвращения, был ужасно занят. О! Да какая с
тобою кипа бумаг! Но виноват, сегодня никак не могу ими заняться.
Оставь у меня до другого разу». В таком духе разговор продолжался
и далее: Александр говорил и говорил, непрерывно, неостановимо,
произнося ничего не значащие слова, а собеседник его не имел никакой возможности вставить в поток этот свое слово и успевал только
кланяться и кивать головой. Наконец государь замолк, в разговоре
наступила пауза, но Михайло Михайлович не поверил ей и не решился заговорить. Тогда, повернувшись к нему лицом, Александр
спросил сам: «Скажи же мне, с кем ты нынче видишься в Петербурге?» Несколько смутившись, Сперанский отвечал: «В ожидании
счастья явиться перед вами, государь, я не был еще ни у кого, кроме
графа Аракчеева, и жил только с дочерью и с друзьями». «Но вперед с кем располагаешь видеться?» — не отставал Александр. «Исполню то, что ваше величество мне прикажете», — было ответом на
его вопрос. «Если так, то советую тебе сблизиться как можно более
с графом Алексеем Андреевичем. Однако мне пора за дело. Прощай,
до скорого свидания». После этих слов со стороны императора последовало короткое пожатие руки Сперанского. Тем и окончилась
их первая после 1812 года встреча.
Записи в камер-фурьерском журнале показывают, что начиная
с 16 июня 1821 года Сперанский регулярно приглашался на обеды
к императору Александру и императрице Елизавете Алексеевне. За
три с небольшим месяца (по 23 октября 1821 года) было тридцать
одно такое приглашение. 3 и 9 ноября, а также 17 декабря Сперанский обедал у государя вместе с Аракчеевым и тремя-четырьмя другими генералами. Для того, чтобы иметь Сперанского под рукой,
Александр предоставил ему служебную квартиру в Царском Селе,
неподалеку от своего дворца.
Глава деcятая. В петербургской «ссылке» 357
11 июля 1821 года председатель Государственного совета и Комитета министров и одновременно главноуправляющий Комиссией
составления законов князь П. В. Лопухин сообщил Сперанскому:
«Государь Император Высочайше повелеть соизволил: Комиссии составления законов во время отсутствия моего из Петербурга находиться под управлением Вашего превосходительства».
16 июля Сперанский был определен государем состоять присутствующим в Азиатском комитете при Министерстве иностранных
дел.
Спустя шесть дней — 17 июля — император Александр назначил
Сперанского членом Государственного совета по департаменту законов, поручив ему возобновить работы по составлению гражданского
и уголовного уложений.
28 июля 1821 года император Александр учредил для рассмотрения отчета генерал-губернатора Сибири М. М. Сперанского Сибирский комитет под председательством министра внутренних дел
В. П. Кочубея. В состав комитета вошел по своей должности и Сперанский. В канцелярию Сибирского комитета были приняты приехавшие с ним из Сибири Ф. И. Цейер, К. Репинский и Г. С. Батеньков.
5 августа 1821 года император Александр подписал Указ Правительствующему Сенату о пожаловании тайному советнику Сперанскому «в вечное и потомственное владение» поступившего в казенное ведомство участка земли в Чембарском уезде Пензенской губернии, в котором «кроме неудобных мест» заключалось 3486 десятин
и 697 саженей «удобной» земли. Это пожалование было явным знаком доброго расположения государя к возвратившемуся в столицу
некогда опальному сановнику.
Еще одним признаком благоволения Александра к Сперанскому
были регулярные беседы с ним его величества по различным государственным делам. Так, 8 сентября 1821 года Михайло Михайлович записал в свой дневник: «Четверток. Обед во дворце. После
обеда разговор с гр. Нессельродом. На мой вопрос он дал мне разуметь, что сносится со мною по Высоч. повелению». Карл Васильевич
Нессельроде стал по просьбе государя давать Сперанскому на прочтение депеши министра иностранных дел Австрии графа Меттерниха. 24 сентября Михайло Михайлович беседовал с императором
Александром и его любовницей Марией Антоновной Нарышкиной.
Утром 27 сентября он встречался и разговаривал с государем на прогулке в царскосельском саду. 30 сентября 1821 года Сперанский чи-
358 Светило российской бюрократии. Исторический портрет М. М. Сперанского
тал государю в Каменноостровском дворце записку «Обозрение дел
по Комиссии законов», в которой резко отзывался о деятельности
в ней Г. А. Розенкампфа. 9 октября снова была встреча Сперанского
с его величеством в Царскосельском саду. Говорили об университетских делах. 20 октября Михайло Михайлович опять разговаривал с
государем в саду, на этот раз — о гербовом налоге.
22 октября 1821 года, придя с очередной встречи с императором,
Сперанский записал в свой дневник: «Началось тем, что государь
считает меня своим человеком. Я полагал одно условие: уведомлять
меня о всех замечаниях, кои могут подать повод к какому-либо сомнению в моих началах; ибо, быв поставлен в сношении с разными
людьми, я должен принимать разные виды и не всегда молчать или
говорить со всеми одинаким языком. Сие могло бы прекратить всякую откровенность. Обещано и при том примечено, что при единомыслии все козни рассыплются, но что само собою разумеется, что
все ловить меня будут, чтоб увлечь в свои мысли».
Как видно из приведенной записи, урок, некогда преподанный
русской аристократией Сперанскому, не пропал для него даром. Михайло Михайлович хорошо усвоил себе, что аристократический круг
есть сила, а государь не столь самостоятелен в своих поступках, как
это можно предполагать и как считал прежде он, попович, вознесенный на вершину власти; государь, в сущности, невольный, а в чем-то
и вольный пленник данного круга, за пределы которого он, даже если
и пожелает, не в состоянии будет вырваться.
Словно стремясь наверстать упущенное, исправить прежнюю
свою оплошность, Сперанский стал регулярно выезжать в свет, сделался частым гостем в домах высшего общества, превратился в завсегдатая аристократических салонов. Везде принимали его хорошо.
Подчеркнуто радушны были даже те, кто десять лет назад не скрывали своей неприязни к «поповскому» реформатору. Впрочем, высший свет потому и зовется, наверное, «высшим», что переменчив
в своих отношениях к тем или иным людям в высшей степени. Стоит
кому-то из сановников, стоящему на лестнице власти, слегка пошатнуться, как высший свет готов уже облить его горьким презрением.
Но если появится хотя бы малейшее свидетельство того, что он
снова начнет взбираться со ступени на ступень вверх по этой лестнице, высший свет будет также готов окутать его приторно сладкой
лестью.
Отношение столичного общества к Сперанскому переменилось
еще в то время, когда он был в Сибири. 3 апреля 1820 года В. П. Ко-
Глава деcятая. В петербургской «ссылке» 359
чубей писал Сперанскому, что после того, как государь вознамерился
возвратить его в столицу и дать высокое место в центральном управлении, высшее общество легко заменило враждебность по отношению к нему на доброжелательность. «Я вижу тех, — сообщал граф, —
кои самому мне утверждали, что вы не веруете в Христа и что все
ваши распоряжения клонились к пагубе отечества и пр., утверждающих ныне, что правила ваши христианские переменились и что
и понятия ваши даже о делах управления не суть прежние. Несчастие заставило вас размышлять и пр. и пр. Вот что я при множестве
других подобных суждений каждый день слышу. Многие забегают
ко мне спрашивать, будет ли М. М. сюда? Как вы думаете: надобно
бы обратить старание к тому, чтобы его вызвали и пр. и пр. На все
сие ответ мой: не знаю, хорошо бы было и тому подобное. Знаете ли
вы: история ваша открыла мне новый свет в этом мире, но свет самый убийственный для чувств, сколько-нибудь нас возвышающих.
Я до ссылки вашей жил как монастырка. Мне более или менее казалось, что люди говорят то, что чувствуют и думают; но тут увидел я,
что они говорят сегодня одно, а завтра другое, и говорят, не краснея
и смотря тебе в глаза, как бы ничего не бывало. Признаюсь, омерзение мое превышает меру и при слабом здоровье моем имеет, конечно, некоторое над оным влияние».
После того, как Сперанский оказался в Санкт-Петербурге и начал
регулярно встречаться с Аракчеевым и государем, он стал желанным
гостем в самых знатных столичных домах. Общение с ним снова сделалось высокой честью среди придворных. Император Александр,
узнав об этом, встревожился. Арсений Андреевич Закревский вспоминал позднее, как летом 1821 года он — в то время генерал-майор,
дежурный генерал Главного штаба
1
— прогуливался вечерами со
Сперанским по Царскосельскому парку. К ним часто присоединялись генерал А. П. Ермолов и статс-секретарь Министерства иностранных дел Иоаннис Каподистрия. Эти прогулки закончились после того, как государь в разговоре с одной из фрейлин выразил свое
неудовольствие ими и попросил ее передать Закревскому, что не желает, «чтобы он и друзья его гуляли со Сперанским и очень сходились». Когда данная история стала известна сановникам, они снова
начали по возможности избегать общения со Сперанским.
1
30 августа 1821 г. А. А. Закревский получит чин генерал-лейтенанта. Ровно два
года спустя он будет назначен Финляндским генерал-губернатором и командиром
Финляндского отдельного корпуса.
360 Светило российской бюрократии. Исторический портрет М. М. Сперанского
Но Михайло Михайлович не мог уже остановиться в поисках благорасположения к своей персоне со стороны высшего света. Некогда
гордый отшельник, он искал близкого знакомства и заискивал даже
у тех, которые ни в чем не могли быть ему полезны. Так, приехав
однажды в Павловск, он поспешил нанести визит госпоже Нелидовой, несмотря на то, что она была всего лишь одной из приятельниц
императрицы Марии Федоровны и никакого влияния при царском
дворе не имела, да и не стремилась иметь. Узнав, что в ее дом заявился Сперанский, она изумилась и даже спросила его, не по ошибке
ли он к ней попал. Михайло Михайлович ответил, что не по ошибке,
и с этих пор сделался постоянным посетителем ее дома.
Знавшие Сперанского до его ссылки не могли сдержать удивления. Недругам же своим он дал таким поведением хорошую почву
для злословья. Многие годы спустя близким к нему людям придется
защищать его от обвинений в карьеризме. «Его все считают честолюбивым человеком, — будет говорить о Сперанском Гавриил Степанович Батеньков, — между тем в нем не было и тени честолюбия. Это
мнение основано на его жизни по возвращении из ссылки. Но забывают, что эта ссылка продолжалась и в Петербурге, что ему нельзя
уже было здесь действовать, — у него по-прежнему были скованы
руки, а потребность действовать страшная, — и, разумеется, он принужден был делать уступки. За убеждения свои он готов был идти
и в ссылку, в каторжную работу, и на плаху. Он ничего не боялся, и
ежели вы видите в нем потом совсем другого человека, то это не потому, что он действовал из страха, а потому, что видел, что не может
действовать, не сделав уступок. Врагов у него было много. Я помню,
раз у меня с ним зашел разговор о возможности ссылки. «Ну что же,
наденут колодки и поведут, — сказал он. — Что за важная вещь, колодки, да они всего стоят два с полтиной, — чего же их бояться?»
* * *
Частые выезды Сперанского в свет, удивлявшие тех, кто знал, каким
отшельником был он прежде, имели разгадку в его дочери. Чувство к
ней с самого начала должно было принять в нем совершенно особый
характер. Нерастраченную любовь к жене, горечь утраты ее, постоянное о ней воспоминанье — все это вмещала в себя любовь его к дочери. Прошли годы — Елизавета Сперанская, восприявшая не только
имя, но и привлекательный облик своей, навечно оставшейся юной,
матери, развилась духовно так, что оказалась способной взять на себя
Глава деcятая. В петербургской «ссылке» 361
роль поверенного в самых заветных думах своего отца. В годину выпавших на его долю жестоких испытаний Елизавета смогла стать ему
настоящим другом, в каковом он нуждался тогда безмерно. Письма
Сперанского к дочери, написанные в данную пору, выделяются из
всей его переписки своей содержательностью, глубиной мысли и проникновенностью души. Подобные письма пишут обыкновенно лишь
в том случае, когда рассчитывают на понимание и сочувствие.
Из письма М. М. Сперанского к дочери Елизавете
от 5 ноября 1819 года:
«Мне кажется, любезная Елисавета, для того и послан я в Иркутск,
чтоб перепискою с тобою возобновить курс словесности и нравственных произведений. В такой дали все оттенки общежития, кои обыкновенно составляют предмет писем, теряются и исчезают. Остается
рассуждать, когда невозможно чувствовать вслух. Последнее письмо
твое принесло мне твои мысли о любви к отечеству. Право прекрасные! Особливо начало, почти важное и классическое».
Ей же, от 17 декабря 1819 года:
«Ты права, любезная моя Елисавета: любовь ко всему изящному возрастает по мере жертв, кои ей приносят. Любовь к отечеству точно
в сем же положении. Нельзя любить, кому мы совсем не нужны, кому
ничем угодить не можем. Потому-то в самых высших степенях
любви, в религии, требуются жертвы. Жертвою вливается часть
бытия моего в бытие другое; мы составляем нечто единое: ибо в нем
есть мое. Даже по расчету должно требовать и должно делать друзьям жертвы; сие служит залогом их единства. Даже в физическом
мире тот же закон действует. Два существа, ничего одно другому не
сообщающие, не только не имеют взаимного влечения, но часто друг
друга отражают. Какое положение двух существ моральных, из коих
каждое было бы совершенно довольно самим собою и не требовало бы
ничего от другого? Они были бы непримиримые враги. Если мысли сии
справедливы, то ты имеешь полное право любить отечество. Много
говорят о благодарности, но я не знаю, сильнее ли сие чувство, нежели
чувство жертвы».
Лучшие страницы в письмах Сперанского к Елизавете посвящены
его чувствам к ней. Будучи соединены в единое целое, эти письма
составили бы прекрасную книгу — удивительную поэму отцовской
362 Светило российской бюрократии. Исторический портрет М. М. Сперанского
любви к дочери, чудесней которой нет, возможно, и во всей истории
человечества. Вот лишь некоторые ее строки:
21 ноября 1816 года: «…Я с тобою только составляю одно целое;
без тебя же я не могу иметь всей полноты моего бытия».
15 мая 1820 года: «Не бери в счет моего бытия; думай только о
своем счастии и будь уверена, что я буду совершенно счастлив, когда
за 6 т. верст буду только знать, что ты счастлива. Любовь моя к тебе
совершенно бескорыстна: ибо мое личное счастие и по летам моим и
по милости Божией так удостоверено, что оно ни от кого не зависит.
Следовательно, думай только о себе, если хочешь видеть меня счастливым».
19 мая 1820 года: «Равнодушие, холодность моя ко всем происшествиям с летами и опытом возрастают. Все это потерянное время.
Совсем к другим сценам, к сценам высшего рода я должен себя готовить. На земле же для меня есть одна только точка интересная: ты.
Но и ты перестанешь меня привязывать к земле, как скоро я увижу
или услышу, что земное твое положение устроено и что можешь ты
итти и без меня. Тогда я скажу: ныне отпущаеши раба твоего с миром. Не вводи меня в состав земной твоей участи, всяк, кто привязывался ко мне — страдал — более или менее».
7 августа 1820 года: «Все, что мог и должен был я сделать, было
предоставить тебе полную свободу, разрешить тебя на все случаи,
уверить, что одно знание, один слух о твоем счастии есть уже для
меня действительное счастие. Я должен был сие сделать потому,
что в любви к тебе не имею я никакого самолюбия, и что жертвуя
всем, я желаю одного — чтоб ты была неприкосновенною, чтоб на
одного меня излили все, что есть горестного в судьбе моей. Я не могу
чувствовать радостей жизни без тебя. Но могу жить и без радостей;
одного желаю и прошу у Бога, чтоб ты была счастлива. Вот содержание письма моего. Никогда не перестанешь ты меня привязывать
к земле, доколе желание сие не совершится… Тут не личной своей
свободы я ищу — куда мне ее девать? Ищу одного, чтоб ты не была
жертвою моих обстоятельств, чтоб не мешать тебе в путях жизни
Провидением тебе предназначенных — словом, чтоб ты была неприкосновенною; но не отдельною; ибо мысль отделить мое бытие от
твоего счастия есть выше моего терпения».
9 октября 1820 года: «Если сердце моей Елисаветы спокойно: то
нет для меня горестей на свете. Сие одно существенно; все прочее исчезнет, как мечта, как призрак при первом нашем взгляде друг на
друга».
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]