Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Светило российской бюрократии. Исторический портрет М.М. Сперанского. Монография
.pdf
Глава одиннадцатая. «Нет повести печальнее…» 383
ни одного человека, который бы умел писать по-русски, то есть был
бы в состоянии написать, например, манифест. А Сперанского не сегодня, так завтра, может быть, придется отправить в Петропавловскую крепость».
Однако, с другой стороны, наряду с приведенными свидетельствами существуют показания прямо противоположного характера,
из которых вытекает, что хотя Сперанский и знал о существовании тайных обществ и готовящемся выступлении (кто об этом тогда
не знал! «О заговоре кричали на всех перекрестках», — вспоминал
А. С. Пушкин), но причастен к движению декабристов и их заговору
не был.
Прежде всего отметим, что никакого согласия на вхождение в состав Временного правительства Сперанский не давал и дать не мог.
Рылеев прямо указал на отсутствие данного согласия и признался,
что он всего лишь «думал, что Сперанский не откажется занять место во Временном правительстве». Основывал Рылеев это свое убеждение «на любви его к Отечеству». Упоминание имени Сперанского
в показаниях многих арестованных декабристов, с точки зрения
здравой логики, говорит скорее против того, что он реально участвовал в их планах. Если бы его участие действительно имело место, вряд ли о нем знало бы столько людей. Между тем складывается впечатление, что слух о тесной причастности Сперанского к заговору декабристов кем-то сознательно распространялся. И можно
с уверенностью сказать кем. Подследственные ссылались здесь, как
правило, на Кондратия Рылеева. «Господин же Рылеев уверял меня,
что сии государственные члены извещены о нашем обществе и намерении и оное одабривают», — показывал, к примеру, А. Н. Андреев.
Можно также уверенно сказать, для чего Рылееву понадобилось распространять слух об участии Сперанского в заговоре.— Для того,
чтобы привлечь в тайное общество как можно больше новых членов
и придать уверенности старым. И надо признать, цели своей Рылеев
достиг. Андреев рассказывал на следствии: «За несколько дней до
14 декабря сообщил мне товарищ мой лейб-гвардии Измайловского
полка поручик Кожевников о тайном обществе, которого цель, говорил он, стремиться к пользе отечества. Но так как в таком предприятии главнейшая сила есть войско, то мы — части оного и как верные
сыны Отечества должны помогать сему обществу, тем более что оно
подкрепляется членами Госсовета, Сената и многими военными генералами. Из членов сих названы им были только трое: Мордвинов,
Сперанский и граф Воронцов, на которых более надеялись, о прочих
384 Светило российской бюрократии. Исторический портрет М. М. Сперанского
он не упомянул. Завлеченный его словами и названием сих членов, я
думал, что люди сии, известные всем своим патриотизмом, опытностью, отличные чувствами, нравственностью и дарованиями, не могут стремиться ни к чему гибельному, и дал слово ему участвовать
в сем предприятии. Вот причина, побудившая меня вступить в сие
1
общество»
.
Большое значение для решения вопроса о степени причастности Сперанского к заговору декабристов имеет оценка его личности,
и в частности, определение того, как относился он к политическим
планам декабристов. На первый взгляд может представиться, что отношение Сперанского к последним могло быть только сочувственным. В самом деле, при сравнении проектов политических преобразований Сперанского с планами декабристов в них наряду с отличиями можно было обнаружить немало сходного. И первые, и вторые
предполагали разделение властей, представительное правление, отмену крепостного права и т. д. Однако в вопросе средств и способов
осуществления политических идей на практике Сперанский довольно
значительно расходился с дворянскими революционерами. Николай
Бестужев рассказывал на следствии о своем разговоре с Батеньковым, состоявшемся вскоре после кончины Александра I. По его словам, он спросил Батенькова о мыслях Сперанского по поводу тогдашних происшествий и о том, «возможно ли что-нибудь предпринять
в пользу законов». Батеньков ответил Бестужеву: «Михайло Михайлович почитает всякую мысль об этом бесполезною и всякое покушение невозможным; впрочем, он человек осторожный и умный, от
него ничего не узнаешь». Здесь уместно вспомнить и то, что Сперанский сказал 13 декабря о Николае, которому остались всего сутки до
воцарения, — «по первому приему он обещает нового Петра».
В Манифесте от 13 июля 1826 года, который увенчает расправу
над декабристами, будет специально подчеркнуто: «Не от дерзостных мечтаний, всегда разрушительных, но свыше усовершаются постепенно отечественные установления, дополняются недостатки, исправляются злоупотребления. В сем порядке постепенного усовершенствования всякое скромное желание к лучшему, всякая мысль
к утверждению силы законов, к расширению истинного просвещения и промышленности, достигая к нам путем законным, для всех
отверзстым, всегда будут приняты нами с благоволением: ибо мы
не имеем, не можем иметь других желаний, как видеть Отечество
1
Восстание декабристов. Том 15. С. 230–231.
Глава одиннадцатая. «Нет повести печальнее…» 385
наше на самой высшей степени счастия и славы, Провидением ему
предопределенной»1. Процитированные слова заставляют прежде
всего усомниться в правильности взгляда, всецело преобладающего
среди историков, согласно которому столкновение самодержавия
и декабристов было противоборством сил реакции и прогресса. Не
слишком ли упрощает это мнение действительное положение? Как
же трактовать тогда слова Пушкина, высказанные им в черновике
письма к П. Я. Чаадаеву от 19 октября 1836 года (не отправленного
адресату): «Надо было прибавить (не в качестве уступки цензуре,
но как правду), что правительство все еще единственный Европеец
в России (и это несмотря на все то, что в нем есть тяжкого, грубого,
циничного). И сколь бы грубо (и цинично) оно ни было, только от
него зависело бы стать во сто крат хуже. Никто не обратил бы на
это ни малейшего внимания». Думается, в противоборстве самодержавия и декабристов необходимо видеть столкновение не реакции и
прогресса, а скорее двух различных путей общественного развития —
эволюционного, под эгидой законной государственной власти, и революционного, предполагающего решительную ломку политических структур. Остается добавить, что текст Манифеста от 13 июля
1826 года писал Михайло Михайлович Сперанский. И мысль о том,
что «не от дерзостных мечтаний, всегда разрушительных, но свыше
усовершаются постепенно отечественные установления», вполне отражала собственные его взгляды.
В свете сказанного особо примечателен факт, приведенный в «Записках о восстании» декабриста В. И. Штейнгейля. Владимир Иванович рассказал о том, что во время событий рядом со зданием Сената, которые впоследствии получат во многих мемуарах и исторических произведениях название «восстания», Сперанский находился
в Зимнем дворце у окна и, наблюдая за тем, что происходило вокруг,
произнес однажды фразу: «И эта штука не удалась!» Некоторые
историки трактуют это восклицание в том смысле, что оно выразило
отношение Сперанского к восстанию декабристов в целом. «Поражение восстания сокрушило Сперанского. Наблюдая за событиями
из окна дворца, он с горечью заметил стоявшему рядом с ним Краснокутскому: „И эта штука не удалась!“ — с уверенностью констати-
2
руется в одной из книг, посвященной декабристам
.
1
Восстание декабристов. Документы. Том 17. М., 1980. С. 253.
2
Семенова А. В. Временное революционное правительство в планах декабристов.
М., 1982. С. 49.
386 Светило российской бюрократии. Исторический портрет М. М. Сперанского
На самом деле, если судить по тексту записок В. И. Штейнгейля,
указанная реплика Сперанского выражала реакцию его не на поражение восстания, а на неудачу попытки митрополита Серафима умиротворить восставших, предпринятой после такой же попытки великого князя Михаила. Подойдя к каре восставших, митрополит начал увещевание. К нему вышел лейтенант гвардейского экипажа М.
К. Кюхельбекер. «Моряк и лютеранин, — пишет Штейнгейль, — он
не знал высоких титулов нашего православного смирения и потому
сказал просто, но с убеждением: „Отойдите, батюшка, не ваше дело
вмешиваться в эти дела“. Митрополит обратил свое шествие к Адмиралтейству. Сперанский, смотревший на это из дворца, сказал с ним
стоявшему обер-прокурору Краснокутскому: „И эта штука не удалась!“» По словам Штейнгейля, «обстоятельство это, сколь ни малозначащее, раскрывает, однако ж, тогдашнее расположение духа
Сперанского»
1
. Но какое? Неужели Сперанский в данном случае горевал от того, что восстание потерпело поражение? Очевидно, что
нет! Реплика Сперанского в контексте тех обстоятельств выражала
скорее его досаду от неудачи очередной попытки умиротворить восставших, именно досада в большей мере соответствовала тому умонастроению, каковое Михайло Михайлович имел в рассматриваемое
время.
Новый император выказывал явное благорасположение к Сперанскому. В дни, предшествовавшие восшествию Николая на престол, Михайло Михайлович имел с ним регулярные приватные беседы, которые вселяли надежду на более тесное сближение в будущем, когда он станет императором. Сперанский не был человеком,
способным синице в руках предпочесть журавля в небе. К тому же
благоволение со стороны нового императора было синицей недурной. В отличие от брата своего Александра Николай был прям характером и постоянен в симпатиях. Нелегко было приобрести у
него доверие и благорасположение, но потерять их оказывалось еще
трудней.
Зная, сколь негативно относился Сперанский ко всяким насильственным способам ниспровержения существующего политического
строя, понимая душевное его состояние в 1825 году, вполне воз-
1
Штейнгейль В. И. Записки о восстании // Сочинения и письма. Том 1: Записки и
письма. Иркутск, 1985. С. 158. Декабрист С. П. Трубецкой сделал следующее за-
мечание к этому эпизоду со Сперанским, описанному Штейнгейлем: «Из дворца
нельзя было видеть» (там же).
Глава одиннадцатая. «Нет повести печальнее…» 387
можно угадать истинное его отношение к заговору декабристов. При
названных предпосылках отношение это не могло быть однозначно
положительным. Скорее наоборот. Заговор, даже в случае успеха,
неизбежно вносил в политическую жизнь общества сумятицу, хаос.
Положение любого лица, вознесенного в результате заговора на вершину власти, не могло быть устойчивым. Известно, какие колебания
испытывали многие декабристы, вступая на путь революционной
деятельности. И сомнения эти объяснимы: легко быть решительным в простом заговоре, но много труднее сохранять твердость в заговоре революционном. Потому как существует большая разница
между ними: простой заговор направлен всегда против лица. Революционный же — это заговор против целой общественной системы.
В заговоре против лица нетрудно предугадать последствия: механизм властвования останется прежним и привычным — новым будет
лишь лицо, запускающее его маховик. Заговор против общественной
системы в последствиях своих непредсказуем. Тот, кто идет в революцию, идет, по существу, в неизвестность.
С другой стороны, официальная правительственная власть, сколь
порочной она ни является, всегда стремится выставлять себя выразительницей высоких общественных идеалов и отождествлять собственные интересы с общественными. В этих условиях любому необходимо иметь немалое мужество, душевную стойкость, чтобы от-
делить Родину от правительства, чтобы соединить в неразрывное
целое слова «восстание» и «патриотизм». Но еще бóльшее муже-
ство требуется тому, кто всю предшествующую жизнь рос под крылом этой хищной птицы, называемой правительственной властью,
кто привык связывать свое существование с нею, кто был плоть от
плоти ее. Всего трудней восставать против правительства тому, кто
находится у него на службе. «Любовь моя к царю и Отечеству слиты
в одно чувство в моем сердце», — неоднократно говаривал адмирал Мордвинов. Для таких людей отделить Отечество от правительства значило разорвать свое сердце. Необходимо долгие годы своей
жизни пребывать во враждебности к правительству, чтобы окончательно отделить его от себя как чужеродное тело и зловредную силу,
чтобы в момент открытого восстания против него не спасовать, не
дрогнуть, не захлебнуться в колебаниях, сомнениях, чтобы выстоять против него в случае поражения, сохранить свое достоинство и
честь.
Сперанский лично знал многих декабристов. В их числе, кроме
упоминавшегося Г. С. Батенькова, были К. Ф. Рылеев, Н. М. Му-
388 Светило российской бюрократии. Исторический портрет М. М. Сперанского
равьев, С. П. Трубецкой, Н. В. Басаргин, С. Г. Волконский,
Ф. Н. Глинка, братья Бестужевы, Д. И. Завалишин, А. О. Корнилович, С. Г. Краснокутский, З. Г. Чернышев и др. Личности названных людей отбрасывали благородный отсвет на их дело. Но вместе
с тем заставляли думать, что открытое их выступление против самодержавия потерпит неудачу. Они были образованными, умными
и добрыми людьми, но в деле организации заговоров — беспросветными дилетантами и глупцами. В событиях 14 декабря 1825 года
эти свои качества они проявили в ярчайшей степени. Они имели
столько шансов победить и ни один — надо же так: буквально ни
один! — не использовали! Храбрые, инициативные на полях сражений, они оказались трусливыми и нерешительными на политической арене. Вступив на нее, они начисто лишились рассудка и расчетливости. А Сперанский был в высшей степени расчетлив после
того, как вернулся в Петербург.
Утром 14 декабря к нему пришел Александр Корнилович с предложением поддержать выступление революционеров и войти в состав Временного правительства. «С ума сошли, — всплеснул руками
Сперанский, — разве делают такие предложения преждевременно?
Одержите сначала верх, тогда все будут на вашей стороне!» Этим ответом опытный царедворец приоткрыл (наверняка непроизвольно)
настоящее свое отношение к попытке дворян совершить политическую революцию.
* * *
Подготовительную работу по организации судебного процесса над
декабристами император Николай I начал уже в январе 1826 года,
когда в разгаре было еще следствие по их делу. Тогда же им был
привлечен к данной работе и Сперанский. К этому времени в распоряжении государя были уже показания декабристов о причастности Сперанского к их заговору, но он все-таки взял его в ближайшие
свои сотрудники.
В исторической литературе высказаны различные предположения насчет данного поступка императора Николая. По мнению
П. Е. Щеголева, специально исследовавшего участие М. М. Сперанского в Верховном суде над декабристами, Николай I привлек его «к
активнейшему участию в процессе не только потому, что он был самый дельный и самый умный из всех сановников. В этом привлечении, — считал ученый, — чудятся иные психологические мотивы,
Глава одиннадцатая. «Нет повести печальнее…» 389
аналогичные тем, которые побудили императора Павла Петровича
приказать Орлову нести прах убитого им Петра Федоровича»1.
Безусловно, Сперанский был необходим императору Николаю
(и не только для работы в Верховном уголовном суде), ибо в распоряжении нового императора не было людей более, чем он, подготовленных для выполнения работы по организации судебного процесса над декабристами. Но думается, главным было все же не это.
Сколь бы искусным юристом Сперанский ни являлся, привлечение
его Николаем I к разработке процедуры такого ответственного для
всего императорского дома мероприятия, как суд над дворянамиреволюционерами, стало возможным прежде всего потому, что
следственной комиссии, а затем и Бенкендорфу не удалось обнаружить по-настоящему серьезных фактов его участия в декабристском заговоре. То, что показали на следствии декабристы, могло
порождать лишь неясные догадки, подозрение о причастности Сперанского к их выступлению 14 декабря, но сколько-нибудь твердого вывода на сей счет собранные следствием материалы сделать
не позволяли.
В 1839 году император Николай говорил М. А. Корфу: «Сперанского не все понимали и не все довольно умели ценить; сперва и я
сам, может быть, больше всех, был виноват против него в этом отношении. Мне столько было наговорено о его либеральных идеях; клевета коснулась его даже и по случаю истории 14-го декабря! Но потом все эти обвинения рассыпались как пыль. Я нашел в нем самого
верного, преданного и ревностного слугу, с огромными сведениями,
с огромною опытностию». Верх преданности императору Николаю и
делового рвения Сперанский проявил в разработке процедуры суда
над декабристами.
Когда следствие по делу дворянских революционеров стало подходить к концу, подготовка судебного процесса над ними активизировалась. К началу мая 1826 года Сперанским был написан новый
проект Манифеста о Верховном уголовном суде. Тогда же Михайло
Михайлович составил и проект указа Сенату о составе суда, «Дополнительные статьи обряда в заседаниях Верховного уголовного суда»,
приложения к последним и ряд других документов. Разрабатывая
порядок деятельности Верховного уголовного суда, он тщательно
изучил материалы политических процессов времен Екатерины II: по
делу Мировича (1764 года), делу Пугачева (1775 года), делу о Мо-
1
Щеголев П. Е. Декабристы. М.-Л., 1926. С. 285.
390 Светило российской бюрократии. Исторический портрет М. М. Сперанского
сковском бунте (1771 года). Вместе с тем целый ряд норм Сперанский разработал сам, независимо от предшествующего опыта, ориентируясь исключительно на главную цель затеянного императором
судилища — строгое наказание выступивших против самодержавия
дворян с тем, чтобы преподать жестокий урок тем, кто готов пойти
против правительства.
В середине мая государь ознакомился с созданными Сперанским
документами и одобрил их. 30 мая следствие по делу декабристов завершилось. Составленное по его материалам «Донесение» было зачитано на специальном заседании Следственного комитета императору Николаю и приглашенным для прослушивания некоторым высшим сановникам. Среди последних был и Сперанский. Утром 1 июня
в доме князя Алексея Борисовича Куракина состоялось совещание
главных действующих лиц судилища над декабристами. В нем участвовали будущий председатель Верховного уголовного суда князь
П. В. Лопухин, его заместитель князь А. Б. Куракин, министр юстиции Д. И. Лобанов-Ростовский и М. М. Сперанский. Михайло Михайлович ознакомил собравшихся с бумагами по Верховному суду.
Сразу после совещания им написан был отчет.
Из записки М. М. Сперанского к И. И. Дибичу
от 1 июня 1826 года:
«Считаю нужным дать краткий отчет в совещании, бывшем с председателями и с министром юстиции по бумагам о Верховном суде…
Кн. Алексей Борисович в особенности предлагал, не будет ли признано за благо умножить число духовных членов архиереями, прибывшими сюда на погребение (императрицы Елисаветы Алексеевны. —
В. Т.). Мысль сия имеет свои удобства и неудобства: удобство то,
что в каждом из трех отделений ревизионной комиссии могла бы находиться одна духовная особа, чего при настоящем числе синодских
членов, коих только три, сделать невозможно. Неудобство же, что
1) прежде сего не бывало, всегда Синод один был приглашаем; 2) что
сим умножится число членов, кои в окончательном приговоре, по сану
их, от смертной казни отрекутся».
Грустное впечатление производит приведенная записка Сперанского, особенно последние ее строки. Верховный уголовный суд
еще не приступил к работе, а один из его членов, причем тот, кто
хорошо знал обвиняемых, ценил их ум и образованность, кто раз-
Глава одиннадцатая. «Нет повести печальнее…» 391
делял многие их идеи, уже предрешал вынесение смертного приговора.
В тот же день, то есть 1 июня 1826 года, император Николай подписал Манифест об учреждении Верховного уголовного суда над декабристами, указ Сенату о составе суда и утвердил ряд других документов, регламентировавших судебный процесс. В состав суда вошло
72 человека: 18 — члены Госсовета, 36 — члены Сената, 3 — члены
Синода, 15 — высшие военные и гражданские чины. В числе членов
Государственного совета, вошедших в состав суда, были Мордвинов
и Сперанский.
По решению императора Николая уголовному суду предавался
121 декабрист. На судебные заседания обвиняемые не допускались.
Судьи ограничились чтением записок о «силе вины» подсудимых.
Для удостоверения подлинности материалов, представленных следственным комитетом, была создана Ревизионная комиссия. В течение двух дней, 8–9 июня, она опросила всех декабристов на предмет
того, подтверждают ли они свои показания, данные на следствии.
В знак согласия каждый из спрашиваемых ставил свою подпись.
10 июня Верховный суд избрал комиссию «для установления разрядов степеней виновности государственных злоумышленников».
В число членов Разрядной комиссии избран был и Сперанский.
Председателем ее император Николай назначил графа П. А. Толстого, однако главным рычагом данного органа стал фактически
Сперанский. Именно он проделал основную работу по классификации преступлений, распределению обвиняемых по разрядам, определению им наказаний и т. п.
Дочь Сперанского вспоминала впоследствии об июне 1826 года,
как самой тяжелой в душевной жизни ее отца поре. По ее словам,
Михайло Михайлович испытывал во все время процесса над декабристами невообразимые муки сердца, глаза его источали беспросветную печаль, и часто можно было видеть, как в них стояли слезы.
Он порывался несколько раз совсем оставить службу, но какая-то
сила все останавливала его. Что же, можно назвать эту силу: в нем
окончательно победил чиновник. Именно чиновник стал определять
его поведение.
Если бы в судилище над декабристами Сперанский был просто
творцом юридических документов судебного процесса, его поведение не вызывало бы слишком больших нареканий. Сановники, вошедшие в состав Разрядной комиссии, не отличались умом и были
на редкость жестокосердны. При таких условиях, не будь Сперан-
392 Светило российской бюрократии. Исторический портрет М. М. Сперанского
ского, судебный приговор оказался бы наверняка бестолковым и
жестоким. Сперанский придал приговору над декабристами более
утонченный вид. А для взошедшего на эшафот и положившего го-
лову на плаху тот, кто заточил острее топор, безусловно, великий
благодетель! Но Сперанский являлся в процессе над декабристами
не просто «точильщиком топора» — творцом юридических форм.
Он был в этом чрезвычайно важном для императора Николая деле
проводником воли его величества, причем необыкновенно умелым. Вряд ли кто другой из сановников мог бы выполнить данную роль искуснее Сперанского. Его образованность и ум позволили императору Николаю руководить действиями суда, почти
целиком оставаясь в тени. Общие указания государя Сперанский
умело переводил на язык конкретных инструкций. Так, он расписывал председателю суда князю Лопухину вопросы, которые тот
должен был предлагать в судебных заседаниях, составлял тексты
тех распоряжений, которые председатель обязан был сделать. Вся
деятельность суда проходила в строгом соответствии с программой, составленной опять-таки Сперанским. В ней предусмотрено
было все, вплоть до самых мелких деталей судебных заседаний.
Конкретно указывалось, что, в какой день и даже какой час должен был делать суд. Когда в ходе процесса возникали ситуации, не
предусмотренные предварительными инструкциями, Сперанский
немедленно брался составлять для председателя суда указания по
их разрешению.
С 28 июня в работе Верховного уголовного суда начинался новый этап, на котором предстояло определить обвиняемым конкретные наказания и составить приговоры. И на этом этапе, когда уж все,
казалось, было ясно, когда в распоряжении членов суда имелось донесение Разрядной комиссии и другие документы, председатель суда
не остался без дополнительных инструкций. 27 июня князь П. В. Лопухин получил от Сперанского следующую записку: «Завтра начнутся заседания суда. Дозвольте мне завтра утром в 8 часов быть у
вас, чтобы представить вам словесно все нужные по сему предмету
объяснения».
Как известно, по приговорам Верховного суда 36 декабристам
была назначена смертная казнь, 19 — пожизненная каторга, 40 — каторжные работы от 4 до 20 лет с последующим пожизненным поселением в Сибири, 18 — пожизненная ссылка в Сибирь и 9 — разжалованье в солдаты. Император Николай смягчил приговоры, оставив
смертную казнь лишь для пяти подсудимых, не вошедших в разряды
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]