Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Рассказы (И все-таки интересная это штука — жизнь…)
.pdf
1. Ангел пролетел 11
Они разлили оставшееся и разом выпили.
— Вот так вот с ангелАми-то, — посочувствовал Второй.
— Не помню, как и ноги унес.
— Ну и слава Богу, — сказал Счастливый, — руки-ноги целы, голова на месте, карманы не вывернули — радуйся и не попадайся
в другой раз. А сейчас-то далеко едешь?
Отказчик ткнулся в окно и тут же повернулся обратно:
— На дачу, бегонии сажать… Сама-то ведь ничего не умеет.
Иван Палыч
2
Василий Ситников — профессор своей контракадемии — умаялся.
С утра принимал гостей, учеников, журналистов и еще всякого не
пойми кого… За окном уж сумерки, а во рту за весь день — кружка
чая. Разогрел вчерашний фасолевый суп, бухнул туда ложку подсол-
нечного масла и с наслаждением уселся за стол (впервые за день). Столом служил здоровый пень, на которых мясники рубят мясо. Горячий
пахучий пар из глубокой миски щекотал ноздри, и нежная распаренная фасоль в ощущениях уже сладко ползла по горлу. Ожидая, когда
суп остынет, Ситников сидел не включая света. Наслаждался сумер-
ками, наступившим покоем, чувствуя, как исходит из ног усталость.
Стук в дверь сломал драгоценную минуту. В полутьме Ситников
открыл дверь, пропустил неизвестного визитера вперед, зашел сам,
уселся за свой стол и указал гостю на стул рядом. Молчание. Затем:
— Это вы Ситников? — с непонятной угрозой в голосе.
— Я…
И тут страшный удар кулаком по столу (в пень то есть). И под-
ставка, и миска с супом полетели в разные стороны.
— Вы будете меня учить?!
— Буду, буду, что ж вы так переживаете, родной мой, присядьте
вот, успокойтесь — всё в наших руках.
Гость немного успокоился, уселся.
— Ушаков, — представился гость. — Иван Палыч…
Дышал он по-бычьи, тяжело, извергаясь спиртовыми парами.
Хозяин терпеть не мог пьяных в своем доме, но момент был упущен,
приходилось смириться.
— Я кровельщик шестого разряда, — продолжал гость. — Крыши
крыл, ведро могу сделать, а в лагере искусством занялся, чеканку выбивал. Но не повезло: только разошелся — срок кончился; да что там
2. Иван Палыч 13
два года. Дали бы лет пять, вот я бы развернулся. Вернулся в Москву,
мне говорят: «Учитель есть». Так вы будете… — нарастающим голо-
сом и опять поднимаясь…
— Буду, буду, буду. Только не волнуйтесь, хоть сейчас начнем.
— Завтра!
— Завтра так завтра.
Так появился у Ситникова лучший его ученик.
В своем кругу как? — Петя, Миша, Коля, а его только Иван Палыч. Родом из древнего Мурома. Насквозь весь своеобычный, как
кристалл-самородок.
Компания хохочет, ну надрывается, слушая уморительный рас-
сказ. Иван Палыч, как скала, недвижим и серьезен. И даже хмур. Но
вдруг, когда нет и тени смешного, взорвется неожиданно смехом.
Иван Палыч — совершенный красавец, — сказала так одна дама. Синеглазый с ослепительно-черными густыми волосами. Сам он об этом
не знает и никогда, конечно, этим не пользовался. И вообще он по-
стоянно в своем мире.
У меня сидит художник Калугин. Приходит Иван Палыч.
— Знакомься, — говорю. — Калугин Саша — художник.
Сели пить чай. Тут Иван Палыч:
— А из Калуги давно?
— Да нет, Иван Палыч, Саша живет в Москве, Калугин — его
фамилия.
— А… ясно.
Через десять минут:
— А я в Калуге бывал. Вы что, родом оттуда? Я-то муромский.
— Да нет, Иван Палыч… — пришлось объяснять все снова.
И так в течение вечера он интересовался: ходят ли в Калуге трам-
ваи, много ль в калужских лесах грибов, как часто ходят до Москвы
электрички. И где-то на пятый-шестой раз он наконец-таки усвоил,
в чем дело.
Из дома вышли все вместе, и, прощаясь у метро, Иван Палыч
крепко пожал Саше руку и…
— А в Калуге-то в каком районе живешь? Я его, город-то, хорошо
помню.
14
Когда Иван Палыч впервые взял в руки карандаш… (нет, поправлюсь, карандаш — Боже упаси; чернила, тушь, фломастер — любой
материал, который нельзя исправить), ему было сорок пять. Первые
его рисунки были беспомощно, можно сказать, безнадежно уродливы.
Но при этом он удивительно точно ухватил суть стоящей перед ним
задачи. Он точно знал, куда идет. И хотя Ситников иногда смеха ради
называл его Ишаковым, Иван Палыч сориентировался как стопроцентный прагматик. Но главное, он сразу стал сознавать себя художником так же серьезно, как и кровельщиком.
Иван Палыч особенно увлекся рисунком, а в рисунке, в свою очередь, его интересовала форма. Рост шел великаньими шагами. За короткий срок неумеха превратился в большого мастера. Он виртуозно
изображал парящие (как в безвоздушном пространстве) фигуры в самых невероятных ракурсах. Но по-настоящему его захватило рисование живых людей — с натуры. Рисовал он повсюду: в парках, кафе,
в трамвае, в магазине, сберкассе: рисовал бы, наверное, и в кино,
если бы кино показывали при свете. Сам рассказывал, как начал рисовать человека в автобусе (стоя) и не заметил, как выходящая толпа
выволокла его за собой на улицу, и он бежал за автобусом, продолжая рисовать. Охапками покупал альбомы, блокноты и в день изри-
совывал по несколько штук.
Изображая живого конкретного человека, он видел в нем сидящую, стоящую, лежащую форму или набор разных форм. И, несмотря
на отсутствие лиц и других мелких деталей, фигуры его были удиви-
тельно живые. Его формализм преобразовывался в живую материю.
Плюс своеобразная фантазия. Сидит такая вот дамская фигура; без
лица, без рук, без одежды, но на голове навороченная шляпа, а на
плече птица — не то попугай, не то дятел. На коленях у нее может
оказаться сумка, из которой торчит голова змеи.
Ну, фантазером-то он был от Бога. В одно лето Иван Палыч подрядился в качестве рабочего восстанавливать церковь, кажется, на
Валааме. Закончив работу, получил деньги и на теплоходе направился в Питер. К Питеру подходили утром, солнце жарило уже вовсю.
На Зимнем с карниза грозно застыли выстроившиеся в ряд бронзовые фигуры. И Иван Палычу показалось, что все они глядят на него.
2. Иван Палыч 15
Теплоход медленно тащился вдоль дворца. А ОНИ все глядели, ко-
лоли его взглядом.
Иван Палычу стало трудно дышать, расстегнул рубашку. И вдруг
понял — ЖДУТ ЕГО РЕШЕНИЯ! Теперь все зависит от него. Дальше все
развивалось стремительно.
— Перво-наперво сменить флаг… Да, да, конечно, флаг… и мир
изменится.
Висевший на плече ящик с красками полетел за борт — зачем
краски, картины: в новом обществе это все ненужная вещь. Туда же
полетели деньги, весь его гонорар — зачем деньги при новой власти.
— Теперь флаг…
Ветер трепал его широченные по моде штаны в крупную бело-ро-
зовую полоску.
— О, то, что надо, — сообразил Иван Палыч. Снял штаны, на корме
сорвал с флагштока красный флаг и повесил свой — полосатый. Иван
Палыча скрутили и доставили по месту назначения — в желтый дом.
Живопись шла у него не очень, а вот рисунки представляли собой явление. Редкое чувство формы, ни на что не похожая пластика.
— Белый лист — это воздушное пространство, и я сосредоточен
на том, как из этого пространства появляется форма, — рассказывает
Иван Палыч, показывая свои рисунки. — Ни на что другое я не гляжу.
Я даже не замечаю, женщина передо мной сидит или мужик, предо
мной сидит форма! Всякая прочая лирика мне ни к чему, — горячится
формалист и вдруг замолкает.
— А как странно вышел-то, видел? Не в дверь, не в окно, а прямо
так, — и сделал руками движение вверх, — в потолок…
— Кто вышел-то?
— Ангел…
Да, ангелы, видать, с Иван Палычем не расставались. И вот эта запрограммированная машина выдавала удивительно живые рисунки.
Его «безликие» формы двигались в листе, жили.
Глядя на отца, и сын его пытался взяться за рисование. У него
было двое детей — двойняшки. Такие же яркоглазые, но с волосами
тусклого золота. Жили они конечно же с матерью. Втолковывая, что
научиться надо изображать форму, конкретно параллелепипед, Иван
16
Палыч твердил, что надо рисовать «чумаданы» — так почему-то он
произносил. И сын изображал уходящие в перспективу параллелепипеды, представляя чемоданы. Это была уже его — Ушаковская школа.
Конец истории, к сожалению, печальный. Иван Палыч умер при
загадочных обстоятельствах. Жил последнее время с молодой особой, которой (есть подозрение) больше нравилась, чем он сам, его
квартира. Но главное, очень уж далека была от всего того, чем занимался Иван. И после смерти Иван Палыча все эти вороха изумительных рисунков нашли свой приют в мусорном контейнере.
Как-то приехал я к Иван Палычу и, просто (я не коллекционер)
чтоб поддержать художника, купил у него десятка полтора рисунков.
В дальнейшем собирался кому-нибудь их подарить, понимающему
в этом толк. Но и тут судьба ставит подножку. По пути из Москвы небольшую папку с моими и Иван Палыча рисунками украли. Может,
здесь смилуется судьба и рисунки попадут в хорошие руки и обре-
тут свою жизнь…
В Лондоне я был у его дочери. Она показала мне несколько отцовских рисунков, весьма посредственных, из числа неуклюжих дебютантов. Вот и все наследие.
Но ведь душа бессмертна. И человек выполнил свое предназна-
чение. Так, может, и духовный результат его работы каким-то обра-
зом материализуется и станет существовать в виде какой-нибудь самостоятельной субстанции.
Юбилей
3
Так, потолок… это уже неплохо, всё лучше, чем звездное небо. Стран-
ная люстра какая, навыдумывают же — художники. Чья же это могла
быть такая чудная? И картин таких никогда не видел.
Со стены на него вперились две голые розовые девки. Девки,
подмигивая зрителю, стояли в ванне и мочалками терли вытянувшегося на задних лапах косматого медведя. Медведь был сделан так
живо, что казалось, вонючая его шерсть давила парами во всю комнату. Вторая картина изображала трех милиционеров, волокущих за
руки, за ноги мертвецки пьяного человека во фраке, с бабочкой, но
уже в одном ботинке. От картин замутило и еще сильней крутанулo
тиски, в которых зажата была голова. Господи…
Выбравшись на улицу, вывернул карманы, сосчитал и обнаружил, что на все эти желтухи можно купить лишь бутылку пива. И уже
потом, на бульваре, первые глотки потекли чистейшей родниковой
водой, а последние прокисшим огуречным рассолом. День начался.
И тут вдруг вспомнил: сегодня ведь день рождения его — юбилей. Мать моя родная! Нет, это дело надо отметить достойно. Но
деньги, деньги? Ага, к Гарику!
Гарик — француз-армянин, торговец русским антиквариатом.
Иногда случалось там подрабатывать: стену сломать, дверь переставить, товар перевезти. Вперед!
Если б Витька спрoсили: какого хрена он топчется по берегам
Сены, он бы не ответил, да он ни разу и не думал об этом. Не принад-
лежал он и к той лавине, что двинула из России на Запад и твердо
держалась своего незыблемого понятия — где колбаса — там и Родина. Витек был странствующим романтиком. Жизнь, считал он, на-
столько хороша: каждый день видеть вoсход солнца — это уже так
много, что думать о ней да планы строить — глупость и захламление
18
мозгов. И все, что происходило в жизни, все у него получалось вроде
как случайно. Случайно лет семнадцать назад оказался в Париже; женился, дети родились, развелся — все случайно.
У антиквара выдался тяжелый день. У него был важный клиент!
По намерениям клиента видно было, что без покупки он не уйдет, но
как-то все не удавалось подобрать точно, что было нужно. Когда ввалился Витек, антиквар делал стойку на голове: бегал с переносной
лестницей, таскал тяжелые картины, из потаенных углов доставал
миниатюрные штуковины — и все не то… Витек втащил за собой облако вчерашнего перегара, и в магазине стало тесно.
— Гарик, мне бы восемьсот франков, а лучше тысячу; с работой
сoчтемся.
Появление такого чучела грозило окончательно сорвать выгодную сделку. Не меняя доброжелательной маски, сквозь зубы антиквар процедил сладким голосом — исчезни, придурок, не видишь…
— Гарик, у меня сегодня юбилей, сорок стукнуло.
— По башке бы тебе стукнуть. — Антиквар сунул Витьку пятисо-
тенную бумажку и сделал клиенту белозубую улыбку.
До открытия ресторанов надо было протолкаться еще около двух
часов. Он взял литровую бутылку вина и отправился на набережную.
Уселся на каменный парапет, свесив к воде ноги. По реке проходили
белые туристические теплоходы. Витек приветствовал их, вытягивая вперед руку с бутылкой. Туристы в ответ махали руками, старались схватить фотоаппаратом типичного представителя этого города.
Дальше план был такой: «Сейчас иду к Сашке Чернецкому; там
публика, там… Надо бы на чай ему отстегнуть не жалея».
Алекс Чернецкий (так он себя представлял) всего месяц назад
открыл русский ресторан и был одержим идеей сделать его лучшим
в Париже. Витек неделей раньше случайно попал к Алексу — его зацепил с собой от скуки знакомый музыкант. У Витька всё просто: перекинется с человеком парой фраз, а то и просто взглядом — и тот
уже ближайший друг. А чё там — свои всё ребята: Серега Рахманинов,
Анрюха Матисс, Димон Шостакович…
По пути к ресторану Витек периодически заворачивал в бар, тянул вино, с удовольствием оглядывая равнодушную публику. Вот
3. Юбилей 19
и заведение наконец. На витрине желтоволосый парень радостно за-
зывал на русскую кухню, держа в руках чернoго осетра.
В зале, несмотря на многочисленную публику, — торжественная тишина, прохлада. В сторонке пианист; мягкая, ненавязчивая му-
зыка — Шопен. Изящная блондинка усадила Витька за стол. Вскоре
подошел и хозяин: поприветствовать.
— Сашок, привет! Вот, зашел на огонек к тебе, чем обрадуешь?
— Привет, пообедать?
— Старик, да что обед, праздник у меня сегодня — юбилей. Для
начала давай вот бургонь, бутылочку… Так, шампань?.. Нет, шампань
после… Затем…
— По-моему, тебе надо заканчивать, а не начинать. Ты уж, похоже, созрел.
«И как заметил-то? Черт, глазастый какой».
— Не, не, старик, юбилей дело святое.
— Ты знаешь, лучше тебе прийти в другой раз. Ничего спирт-
ного — точно дать тебе не могу. Давай в другой раз.
— Ст-а-а-а-рик!
— Послушай, я только начинаю работать, потому дорожу своими
клиентами. А с минуты на минуту жду очень, понимаешь, очень важных гостей — три стола заказаны… А концерт с битьем посуды мне
не заказывали. Так что извини…
Витек лениво поднялся и медленно покинул зал. Его душила
обида.
На противоположной стороне узенькой этой улочки, почти дверь
в дверь, располагался китайский ресторан. И вот, мой герой, выйдя
из одной двери, споткнувшись на ходу, прямо влетел в противоположную красную дверь с золотыми драконами.
Китайцы — это тебе не наши держиморды, тут тебе никто замечания не сделает. Кругом одни только улыбки. Улыбки и поклоны. Витек
сел за стол и вытянул свои длинные ноги. Тут же, с улыбкой и учтиво
кланяясь, китаец подал меню. Витек заказал бутылку вина, закуски
и на французский манер на аперитив — коньяк.
Журчала тихая китайская музыка. «Тут надо бы еще танцовщицу
в ярком шелковом наряде, — подумал Витек. — Или вот…» — он
20
вспомнил китайский цирк. И перед его столом уже извивалась женщина-змея. Этакий бескостный червяк; узлом завязывала свое тело;
из самого неожиданного места появлялась вдруг голова, и уж совсем
непонятно было, откуда у нее растут ноги и руки.
Витек попробовал чуть вывернуть руку, пытаясь представить
странное движение. Но тут его повело в сторону, и, чтоб не упасть,
он резко вскочил — и со всего своего роста, с размаху рухнул на
соседний стол. Китайцы действительно деликатны необычайно. Ни
шума, ни нареканий (пострадавшие, те-то просто онемели от ужаса),
ни боже мой угроз. Просто через несколько минут явилась полиция.
В участке его посадили в камеру. Осмотревшись, он отметил,
что нары как-то жидковаты против московских. А так всё как обычно.
Через час его вывели; ничего не спрашивали, вернули вещи и вручили бумажку — штраф. Витек поинтересовался, где тут ближайшая
пивная:
— Пива хочется.
— За углом, — ответили веселые мужики в форме. И сами поин-
тересовались, каков будет штраф за подобный трюк у него на Родине.
— Да, серьезно, — решили те, получив ответ.
Выпив пивка, Витек посвежел и почувствовал, что еще не все по-
теряно. Изабель — вот место, где его всегда любят и ждут, где можно
преклонить… и так далее.
Он взял в магазине бутылку «Смирновской» и зашагал в Латин-
ский квартал. На левом берегу уже с набережной свернул в малень-
кую, неприметную улочку. С обеих сторон улица охранялась полицией. Нет, охраняли не Изабель — на этой улице жил президент пятой
Республики!
При виде полиции на лице у него сразу появился независимый
вид — имею права. Начатую бутылку (по пути он успел отхлебнуть
грамм сто пятьдесят) держал в руке — как гранату. Подозрительный
вид его нe вызывал сомнений. На вопросы стражников он отвечал
с вызовом, состояния своего не скрывал и, пожалуй, даже демонстри-
ровал. Закончились дебаты тем, что Витька погрузили в «карету» и отвезли в участок. На этот раз сидеть пришлось долго. А двухэтажные
нары тут оказались из бетона: «На века!» — оценил Витек.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]