Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Рассказы (И все-таки интересная это штука — жизнь…)
.pdf
9. Шишкин 91
Через несколько дней опять звонок, и опять среди ночи.
— А тебе в голову, — говорю, — не приходит, что некоторые люди
ночью спят.
— Да я это, только предупредить, что днем зайду, дело важное.
Днем притаскивает холст: грязный, засиженный мухами, краска
сыпется.
Просит:
— Замажь тут черной краской облупившиеся места. Продавать
хочу, так с дырками белыми неаккуратно выглядит.
На картине дилетантская мазня изображает шишкинских мед-
ведей в лесу.
— И тут вот подпись красным покрупнее сделай. Картина-то
старинная, подпись, видать, стерлась; без подписи никак, сам по-
нимаешь.
Все должно быть профессионально. Зовут художника Шишкин.
Я ей: «Ты знаешь, вообще-то Шишкин знаменитый художник и настоящие такие медведи висят в Третьяковской галерее». А ей (пардон
за точное определение) хоть в глаза нассы. Не моргнув глазом (этим
самым) она мне: «Да это не тот, это ж другой Шишкин-то».
Тут уж я думал, что от смеха у меня пупок развяжется.
— И сколько ж просишь за красоту?
— Я тут посоветовалась со знающими людьми, думаю, не меньше
семнадцати тысяч долларов. А ты сколько бы дал?
— Я бы и на бутылку пива не дал. Впрочем, на всякий товар есть
свои покупатели. И всякий заслуживает то, что берет.
Вот и ваше приобретение, уважаемый N. N., такие же медведи.
И мастер ваш, откуда он там, из Милана или из Мытищ, — такой же
Шишкин.
Уф — целый рассказ сплел, короче объяснить не получилось.
Простите за тон, но думаю, что в своем возрасте уже имею право на-
зывать вещи своими именами.
А у Вас, дорогой N. N., тяжкий все-таки труд — торговать таким
вот гнилым товаром.
Не обижайтесь, если можете, с уважением В. Титов.
Встречи
10
Случайные, нечаянные встречи позволяют как бы очнуться, взглянуть на прошедшее, на себя, в конце концов, со стороны. Встреча-
ешь так человека, не видел его десять лет — господи, ну и ну?, что ну,
а сам-то на кого похож?!
Moscou — Париж
Шести утра еще не было, вышел, чтоб поспеть на первую элек-
тричку до деревни. Безлюдный двор, солнце еще не показалось из-за
домов. Из соседнего подъезда вышел Ален Делон, изящный костюм
на изящной спортивной фигуре. Откуда тут это чудо? В своей пяти-э-
тажке знал всех жильцов, такому и прийти вроде тут не к кому. Стоп,
Люба…
Люба — молодая особа, бывшая жена моего друга. Развестись
они еще не успели, но друг мой переехал к родителям, квартиру оста-
вил своей бывшей.
Всего мгновенье красавец мелькнул перед носом и исчез навсегда. Но какие заковыристые выкидывает судьба кренделя. Через
десять лет за три тысячи километров, в другой стране я поселился
в его доме.
Накануне отъезда позвонил в Париж своей знакомой узнать:
можно ли у нее приткнуться на время, пока квартиру найду. «Можно, — сказала подруга, — правда, я сама живу в чужом доме, но хо-
зяин свой парень, думаю, и тебе места хватит».
Небольшой загородный домишко состоял из одинаковых кре-
стом разделенных четырех частей: три комнаты и кухня — и действительно представлял собой коммуну бездомностранствующих.
Одну комнату занимал сам хозяин, бывший москвич Андрей. Жена его
10. Встречи 93
французская работала в другом городе и появлялась раза два в месяц.
Другую занимала упомянутая уже моя знакомая. Туда же она притащила своего ами, и теперь вот я. Мне отвели третью комнату служившей им гостиной: телевизор на полу, у стенки матрас от дивана и где
попало брошенный так же на полу на проводе телефон. Никаких денег хозяин конечно же ни с кого не брал.
Пьем на кухне вино. Закуска — сыр, хлеб. Хлеб Андрей выпекает
сам, местный не жалует.
— За два франка корку продают, корка; а внутри воздух — пу-
стота. Вот настоящий хлеб, — режет только что испеченный, тугой, го-
рячий еще хлеб, — а я им всегда правду-матку в глаза; если мне суют
корку, я и говорю, что это корка.
— Хорошее вино, — говорю я.
— Хха, хорошее… сказал бы я тебе. Такого попьешь неделю, и за-
дница слипнется — ширпотреб, клошарское. О — князь идет, сейчас
сразу на Верку полезет, — именно так и происходит.
Серж родился в Париже от русского аристократа одной из самых
знаменитых дворянских фамилий и французской матери. Как говорит
Верка, «примитивная деревенская баба». Серж не говорит по-русски.
Позже, при встрече, отец его объяснял по этому поводу: «Некогда
было с детьми заниматься, работа такая была — всегда в разъездах,
дома редко бывал». У старого князя выразительная внешность, прямо-таки театральный образ аристократа.
— Я бы с удовольствием за Николая Дмитриевича замуж вы-
шла, — говорит Верка, — он мне больше, чем Сережка, нравится.
Верка из тех барышень, которые считают, что уже по факту сво-
его рождения на свет заслуживают для своего существования лишь
лучшей точки на планете — во всех отношениях.
В первую очередь конечно же комфорта. Париж, Майами, Лондон, на худой конец Монако (в последнем, считают они, проживают
одни лишь миллионеры-миллиардеры) — вот их ориентиры, слова,
произносимые ими с придыханием. Остальной мир просто недо-
стоин их присутствия.
По утрам у нее дела, собирается она долго. «Вонь невозможная…» — ворчит Верка себе под нос, но так, чтоб всем было слышно.
94
Домишко стоял много лет без жильцов, нетопленый, подгнил
основательно. Цепкий, гнилой дух не уходил уже за годы пребыва-
ния новых жильцов. Одежда наша круто пропахла плесенью, будто
ее мариновали в бочке. Перед выходом Верка безжалостно льет
на себя парфюм, снова принюхивается к платью и отправляется на
выход.
Андрей ей вслед, видя ее кислую мину:
— Приехала на Запад — живи по-западному. Ха, клошарня, по-
шла завоевывать авеню Фош… А я им всем матку-правду в глаза…
— А чем, — спрашиваю, — в Москве-то занимался (тут он по сто-
лярной части)?
— Да в художественной школе на Пресне завхозом работал.
В голове у меня заерзала неясная еще мысль.
— Так ты, может быть, знал такую Любу Малецкую, преподавала
там.
— Еще бы, у меня и роман с ней был.
— Знаю, да…
— ??? Как это?
— Я жил тогда с ней в одном доме и был свидетелем твоего визита.
— Ну, так тогда за Любу, — и налил по стакану клошарского.
— За Любу…
Доктор
В первый день в Нью-Йорке, выйдя на улицу, обнаружил несоответствующую приподнятому своему состоянию вовсе даже ненужную
мысль: «Хорошо, что Доктор живет в Вашингтоне, а не здесь. Вот уж
кого бы я не хотел встретить на этих улицах, так это его». И на тебе,
через какой-нибудь час в сабвее втиснулся в переполненный вагон
и уперся прямо в его пузо.
Взобравшись ко мне на чердак, Доктор (в какой области и за какие заслуги он был доктор, так и осталось невыясненным, но звали
его все ДОКТОР) сделал барственный выдох, принял чванливо-снис-
ходительный вид…
— Ну, где тут у тебя «шедевры»?
10. Встречи 95
Вперился в висевшую на стене миниатюру, изменился в лице
и, не скрывая раздражения, бросил: «Талантливый черт!» И как все такого рода люди, что вспыхивают внезапно родившейся вдруг идеей
чуть ли не волоком потащил меня к себе. Минуту назад даже не по-
мышляя ни о чем подобном, теперь его всего трясло от нетерпения.
По пути притормозил у кавказского ресторана, лихорадочно схва-
тил острых закусок: маринованного чеснока, черемши, чего-то мяс-
ного и бутылку водки. То ли ему необходимо было унять дрожь, то ли
наоборот, подкинуть дров в истерическое состояние. Или, попро-
сту говоря, он вдруг обнаружил объект, перед кем можно вывернуть
восторг своей собственной идеей, еще раз насладиться собой: проницательностью великого стратега, собачьим своим чутьем.
Квартира сплошь была увешана картинами, одна комната, он открыл дверь, до потолка забита лежащими штабелями холстами всё
того же единственного мастера.
— Вот, — он гордо раскинул руки, — знакомься, великий мастер!
Позже, в конце визита, он отвел меня в гараж, стоявший во дворе,
гараж битком был забит деревянной скульптурой его кумира.
Рассказывал, что имел приличную коллекцию громких имен, но
влюбился в этого чудо-художника, продал всё и скупил у вдовы всё
его наследие; что, выторговав разрешение на вывоз коллекции (даль-
нейшую жизнь Доктор видел за океаном), подарил Минкульту метровую римскую скульптуру II в. Он таращил полыхающие глаза, руками
махал как шпагой, потом внезапно умолкал и тихо так, с придыханием, будто боялся разрушить что-то звуком: «Ты посмотри, посмо-
три, тут прямо колокольчики, хрустальный звон, прозрачность род-
никовой воды…»
Я любовался его выражением неподдельной страсти, проявлением настоящей власти искусства над человеком — магией, выши-
бающей мозги из «нормального человека».
Он говорил, что сотворит этому художнику мировую славу, что
картины эти взорвут мир… и прочую подобную чушь.
Да, талант художника налицо… и тут же, облокотившись на него,
выстроилась бездарность, с которой он распорядился этим талан-
том — не смог побороть в себе любовь к одному из самых ярких
96
художников — Матиссу — и, капитулировав, превратился в его эпигонa. Ну просто тютелька в тютельку. Подражай он кому попроще, не
так торчал бы его грех, но попасть в плен такой яркой звезде — боль-
шая неудача. И как бы ни было б здорово — второй Матисс не нужен.
Скульптуры же его были супрематического толка. Опять мимо — по-
езд супрематистов отчалил полвека назад.
Мне-то с первого взгляда было видно: планы его — мыльный
пузырь, заблуждение наивного простодыра. Но сердце сжималось
от жалости к этому восторженному чудаку, и кто знает, быть мо-
жет, искренний его восторг стоит сотни истин?.. Истина не всегда
добродетель.
Появившись как-то в Париже, Доктор поставил на уши всех попавшихся под руку, подмял под свои хлопоты. Тут вопрос: были ли
хлопоты? Он рассказывал: «Я всё время играю с собой; представляю
например, что меня избрали президентом Академии наук — играю
в президента, или, скажем, принцесса Монако предложила мне руку
и сердце…» Неудобство в том, что и окружающих он вовлекает в свои
игры. Мне, собственно, и без очков понятен был его театр, но беда
в том, что всё, что связано с прошлой жизнью, для меня свято и даже
последнему пустозвону не могу отказать ни в чем.
Сперва он попросил отвезти его в некую русскую галерею (ни-
чем, впрочем, не примечательную). Там он расселся вельможным
князем, напустил туману вокруг себя; невзначай как бы сообщил, что
открывает галерею в Сан-Франциcко и почему бы, значит, не скоопе-
рироваться, не устраивать совместные выставки там и тут. И планы,
планы… фантастические.
Затем пришлось ехать с ним на северный вокзал забирать чемодан. Там он устроил (совершенно беспричинно) выволочку работнику
камеры хранения. Потом вдруг весело заявил — вроде как вспомнил
и обрадовался:
— А знаешь, я сегодня утром миллионов долларов потерял.
— Каким же образом, из кармана выпали?
— Да в такси еще один чемодан забыл. У меня там три «Шагала» были: две акварели, но очень хорошие, и одна — масло.
Мне за них млн давали. И еще там документация на новое мое
10. Встречи 97
изобретение — млн стоит. С-Л-У-Ш-А-Й! — осенило вдруг, — давай
в полицию заявим, обязаны сыскать.
И заниматься этим должен конечно же я, во французском он
слабоват…
В полиции мы выглядели как два клоуна — настолько нелепо зву-
чали его претензии, именно претензии он предъявлял, но кому — не-
понятно. Полицейские переглядывались друг с другом, соображали:
выставить нас сразу или подождать.
Дальше оказалось, что без меня он никак не может ехать в аэро-
порт. Пришлось ехать, решил нести эту ношу до конца. В такси он
сразу обрушился на водителя:
— Бездельник, не знает, из какого аэропорта летят в Штаты, —
это когда таксист осмелился уточнить, в какой аэропорт везти. Я знал,
что в N. Y. есть рейсы из всех аэропортов, но вступать в дискуссию не
было желания. Затем пошли в ход французы вообще: «Только бы надуться вина и ничего не делать!»
Потом прошелся по всем французским президентам, шансов
не оставил никому на реабилитацию: всем были выписаны розги.
Я уже сомневаться стал, удастся ли посадить в самолет этот мешок
занудства.
И вот теперь мы стоим нос к носу в вагоне метро. Радость у него
на лице была самая что ни на есть неподдельная. Я увидел забитого
человека с собачьими глазами. Появилась во взгляде даже несвойственная ему кротость. Он тут же потащил меня обедать. Где-то на
-х улицах сели в японский ресторан. Потом к нему. По дороге в ли-
кер-стор он взял бутылку «Бычьей крови» — венгерского (ностальгического) вина.
— В России такое пили, помнишь?
Квартирка из двух комнат. Одна совершенно пустая, лишь диван
нелепо посередине. Похоже, как грузчики внесли, плюхнули куда попало, так и остался стоять. Другая забита до отказа запакованными
работами своего кумира — унылое зрелище.
Сразу считай по приезде Доктор устроил где-то выставку, издал скромный каталожек, сопутствовавший обычно начинающему
художнику, вот и всё. Никакой реакции ниоткуда не последовало.
98
Грандиозные планы рухнули. Осознание своего поражения выдавало
в нем растоптанного человека.
После «венгерского» его разморило, потянуло прилечь. Просил
разбудить его через час. Я сказал, что прогуляюсь, через час вернусь. Но вернуться уже не захотелось, через час я разбудил его по
телефону.
Лет через пять знакомая дама, из тех, что слабо соображают, в каком мире существуют, захлебываясь кричала в трубку, что даже не
представляю, КОГО она сейчас привезет ко мне. Такую, словом, поднесет мне порцию счастья, что и не проглотить сразу. На последние
свои гроши она взяла такси (можно ли тут мелочиться, когда на гла-
зах совершается такое захватывающее событие).
И вот они явились, осчастливили. Доктор, как и в лучшие времена, был деятельно суетлив, и в глазах у него прыгали бесенята. С порога прямо вывалил гору бессвязной информации, из которой ни-
чего нельзя было понять, но фонтаном бил мажорный пафос. Доктор
был, как обычно, в костюме при галстуке, но галстуком в этот раз был
огрызок сантиметров пятнадцать. Доктор поймал мой взгляд, пояс-
нил: «А галстуки мне последнее время мешают, я их просто отрезаю».
Но было похоже, что скорей его действительно отгрызли или отхва-
тили тупым ножом — корявой бахромой болтались нитки.
В хлестаковских почти выражениях он сообщил, что поиздержался в дороге и, если чем могу, неплохо бы помочь.
— Нет, ты же понимаешь, с деньгами у меня никогда нет проблемы, это так… недоразумение. Я мог бы зайти к генеральному директору ЮНЕСКО, он знает меня, он дал бы мне любую сумму, но не
хочется суетиться по мелочам.
Я вытащил из кармана имеющуюся стофранковую бумажку. Ни-
чтожная такая сумма никак не могла, я думаю, решить серьезные про-
блемы, но, к моему удивлению, Доктор страшно обрадовался. И наконец, стал звать всем вместе ехать в Русский культурный центр на
какой-то творческий вечер. Я отказался. Они вызвали такси и ука-
тили. «Сотни этой, — подумал я, — как раз на дорогу только и хватит».
С утра позвонила вчерашняя гостья. В голосе ее смешалось всё:
восторг, недоумение, восхищение, непонимание, сладкие надежды
10. Встречи 99
неизвестно на что и опять восторг. Она сообщала, что Анатоль, Док-
тор т. е., ночевал у нее, в ее крошечной единственной комнатушке,
где она проживала с выросшей уже на голову больше нее дочкой, на
полу между их кроватями. Как он (бедный) беспокойно спал: воро-
чался, храпел, охал, ахал, пукал.
Анатоль очаровал ее масштабами своей личности, и хотелось
лишь уточнить, чтоб уж наверняка значит, действительно ли он
мультимиллионер.
— Ну конечно, — поспешил я заверить ее, — если он взял у меня
сотню — верный признак материального сверхблагополучия, ни-
щий бы не позарился.
Регина
Есть такие люди, им скучно самим с собой, им необходимо постоянное присутствие кого-либо в качестве фона для их бытия.
Мобильники тогда еще не появились, и люди крепче были защищены от внешнего мира, но Регина всякий раз вырастала словно
из-под земли. Неизвестно как взявшаяся в моей жизни и ничем в этой
жизни со мной не связанная — являлась из неоткуда в самых неожиданных обстоятельствах и местах.
Явление первое
На Пушкинской ночью столкнулся с Региной нос к носу, в двух
шагах от моего жилья. Регина стала тащить к себе. Я не из сов и живу
по солнцу: работать предпочитаю днем, спать ночью. Чтоб уговорить
меня, обещала даже приготовить что-нибудь вкусненькое. На это
я тоже не клюнул, тогда она вытащила последний козырь, и мы пешком отправились к ней на Таганку.
Регина жила в старом двухэтажном доме в огромной коммуналке.
Дом определили на слом, и они с мамой (с мамой она жила) получили
уже новую квартиру, но Регина не торопилась покидать старую (по ее
сведениям, ломать дом собирались нескоро) и зажила одна со своим
женихом на всем этом пространстве.
100
— Вот, выбирай любую комнату и располагайся. — Сама же она
оставалась в своей прежней комнате.
Когда я зашел к ней в первый раз, встал как вкопанный. На самом
видном почетном месте стоял бронзовый, в натуральную величину
бюст рыцаря революции — Дзержинского. Настолько чудно и диковато даже было видеть такое в такой квартире. Еще чуднее показалось мне то, что автором «монумента» был американский скульптор
Жак Липшиц. Липшица я знал как супрематиста, а тут, ну черт знает
что — бронзовый идол, как живой грозно глядел из-под революционной фуражки.
Оказалось, что мама Регины была племянницей скульптора
и в -е годы Липшиц приезжал в Россию и по заказу смастерил
(с натуры) пламенного революционера. Позже я узнал, что Липшиц
всю жизнь параллельно со своими кубиками занимался портретами
и считал, что портрет имеет право на жизнь лишь в реальном изображении. Рыцаря отлили в трех экземплярах. Один остался у самого
автора, другой подарен был молодому Сов. государству и отправлен
в музей Революции, а третий автор оставил в подарок своей москов-
ской сестре, т. е. Регининой бабке. Таким образом, Регина в третьем
поколении была обладательницей шедевра.
Явился Костик — жених. Костик — неуклюжий толстяк с кротким
взглядом родом из Еревана. Отучился в Гнесинке и теперь сочинял
музыку для детских фильмов. На моих же глазах происходило создание и крушение новой семьи. Из Еревана приезжала Костика мама:
серьезная, интеллигентная дама, с интересом разглядывала картины
в моей комнате.
Накануне похода в ЗАГС (а так ловко всё у них складывалось)
точку в их отношениях поставила Регинина мама. Действие проис-
ходило на кухне, видимо, мама Регины пришла внезапно. Стесняться
посторонних она не считала нужным. Она поставила стул посередине, села и заняла собой все пространство. Костик отступил к окну,
рассеянно улыбался.
— Вот, Костя, он музыкант — сообщила маме Регина.
Мама взглянула; но не на Костика, а куда-то мимо или сквозь
него, не замечая.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]