Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Рассказы (И все-таки интересная это штука — жизнь…)
.pdf
15. Рождение мастера 151
Родительская квартира просторная. Когда-то тут жила большая
семья. По стенам в тяжелых рамах писанные маслом портреты —
(папа увлекался живописью) — галерея великих людей: Софья Лорен, Сталин, Чарли Чаплин, британская королева, Гарибальди, Элвис
Пресли, Хрущёв, Россини и еще какой-то с немыслимыми усами, иден-
тифицировать которого не получалось. Прелесть портретов заключа-
лась в том, что сходство персонажей было довольно относительное
и определялось не чертами лица, а знаковыми признаками. Так, например, Пресли по знаменитому белому костюму с элементами звездного флага и с нелепым, стоящим как забор воротником, а Хрущёв по
зубоскальной улыбке и полированному черепу. Тем самым папа-ху-
дожник создавал «свою» внешность известных людей.
Большая лоджия выходила в замкнутый колодцем двор. Балконы, окна, как разноцветными флагами, завешены бельем и одуряющий запах базилика. В больших горшках и горшочках он тут повсюду — вот он, запах Италии. И отовсюду — с балконов, открытых
окон — перекрестная трескотня обитателей, и двор походил на ле-
ниво гудящей улей.
Началась итальянская жизнь. И стало ясно, что идея прожить
комнатной собачкой, получать одни только удовольствия (а так хо-
телось…) — рухнула. Как и ясно, что помощи ни от кого не предви-
дится. Влезть в искусство по-настоящему, с головой — такая мысль
всегда просто пугала. Вспоминался парижский приятель, художник.
Картины его — тончайший изыск. И его спросила изысканной тоже
внешности дама (она только что приобрела новую двухэтажную квар-
тиру на бульваре St. Germain и уже видела, как удачно ляжет эта красота на ее новые стены):
— А почему все вы, художники, вечно живете в таком говне?
— Потому что одни красоту создают — другие ей пользуются. Мы
из первых… — отвечал художник.
Алена хотела быть из вторых. Люди, серьезно занимающиеся делом, ей были даже смешны. И вот теперь оказалось, что всякий про-
фессиональный фанатизм, вызывавший раньше улыбку, стал для нее
единственновозможной реальностью. Это как один мой приятель.
152
Всю жизнь он хохотал над всеми, у кого дети, потешался на все лады,
радуясь, что его-то сия чаша миновала. Впрочем, под чашей он подразумевал свой практичный ум. И вот, разменяв шестой десяток, жизнь
крутанула такой оборот, что в кратчайший срок оказался он многодетным папашей. Сначала двойня, затем еще двое подряд.
В каждом большом европейском, американском городе всегда
найдется магазинчик с русскими иконами. Там вам предложат: по-
средственные (с точки зрения живописного искусства, конечно)
иконы XIX в., под тот же девятнадцатый или восемнадцатый даже на
старой доске с кракелюрами фальшак или иконы, новописанные со-
временными мастерами.
Еще в Париже Алена пыталась изготовить несколько штук; подработать. Кое-какое представление имела, а как за дело взялась, тут
и оказалось, что это тяжкий труд. Итак, доска. В ней выдолбить надо
«ковчег» — углубление такое, а по краям поля. Пoверхность при этом
должна быть ровной. Затем паволока.
И уж потом кладется левкас — грунт, значит. Но и тут еще не всё.
Теперь поверхность надо зачистить, заполировать до уровня гладкой
бумаги. А еще краски приготовить: тут надо колдовать с пигментами,
яичным желтком и так далее. О Господи… К чему такие муки, когда
можно написать на обыкновенном холсте, современными акриловыми красками, как и делает большинство изготовителей такого товара. Вот и Алена, не мудрствуя долго, сделала как все. Снесла в магазин и получила жалкие гроши.
Взрыв разнес земную твердь, пробил атмосферу и там, в пустоте
разлетелся тысячами горящих звезд. Алена глянула в зеркало и щелкнула по носу незнакомому лицу.
Алена обложилась ворохами книг, въедливо изучала технологию,
не пропускала ни единой возможности увидеть хорошие образцы, ковыряла, чистила доски (от маникюра пришлось отказаться) — удивлялась явившемуся вдруг упорству. Ни время, ни силы не шли в рас-
чет. Открыть недоступное — вот задача. И появилась страсть и вот это
дрожание, когда ложится цвет в абсолютном попадании и возникает
МАГИЯ, которая и есть искусство; когда из-под твоих рук появляется
15. Рождение мастера 153
нечто такое, что превышает собственное понимание, и уже не ясно,
кто водит твоей рукой.
Всё настоящее всегда становится заметным. Заказы посыпались
со всех сторон.
— Роберто я сняла с работы, — говорила Алена, — пусть лучше
помогает доски долбить.
В Монреале выстроили новую русскую церковь — с чудными
пропорциями, красного кирпича с золотым центральным куполом,
величественный храм. И фрески и полностью иконостас сделать пригласили Алену. На работу ушло около двух лет.
Оказавшись там, я конечно же сразу отправился в ТОТ храм.
Помню, как в детстве первый раз (осознанно уже) увидел, как
пришла зима, как мир поменялся с черного на белый. Открыл на
улицу дверь и увидел мир другим: земля, небо, деревья, крыши
и вчера еще черный автомобиль — белое всё. Стоял и боялся шагнуть
в это чудо, надо было осознать, что произошло.
Вот и тут, войдя в храм, растерялся. Никак не мог совместить знакомого мне человека, праздного человека, пусть и художника, с увиденным. Это было торжество духа. И трудно было осмыслить ту вы-
соту, на которую поднялся человек — над собой поднялся, сумел
показать всякому зашедшему сюда отблеск Божественного сияния.
Остров
16
Я называл это островом — странный кусок земли, зажатый между
Селезневкой и переулком Достоевского. Причем со стороны Селезневской улицы, сползающей вниз от Новослободской к театру Совет-
ской Армии, он небольшим холмом круто задирался вверх. Ну, точно
остров. Окруженный активной городской застройкой, оказался забытым углом с зеленой лужайкой, старыми тополями, непугаными во-
ронами. Между деревьев тихо расположились три деревянных двухэтажки, похожие на буханки черного хлеба.
Соответственно и жизнь пошла как на острове. Так тут было
уютно, что не хотелось никуда двигаться. Я, как это говорят, с головой ушел в работу. Зимой остров лежит черным провалом. С ближайшей улицы тусклые окошки таятся рембрандтовским контрапунктом
и крайний фонарь выхватывает кусок заснеженного дерева — вот
и вся иллюминация, дальше темень. Крайний дом когда-то горел. Раз
я зашел внутрь, при луне: обугленные стены, провалившаяся крыша
таращилась остатками повисших досок и, конечно, мистические духи
виделись вокруг.
С мистикой там вообще было густо. В доме в каждом углу там
что-то кряхтело, ныло, шепталось или издавались вовсе непонятные
звуки: не знаешь, что и подумать.
Человек, что привел меня в этот дом, сказал, что старики —
жильцы бывшие — совсем недавно умерли, причем почти вместе.
По углам валялось еще мелкое барахло. «О, сберкнижка, — поднял
он замусоленную складную картонку. — Так, поглядим, были ли сбе-
режения… Остаток один рэ. коп. А вложение последнее? рэ. Небогато»… И брезгливо бросил откуда взял.
Говорят, души умерших долго еще остаются на прежнем месте.
Я в привидения не очень-то верю, но раз мне тут с ними вместе жить,
16. Остров 155
решил не обращать ни на что внимания. Была, правда, раз ситуация,
без внимания которую оставить не получилось.
Я стоял у окна и тупо смотрел в сумерки, не на дом напротив (до
него метров десять), а именно в сумерки, то есть в никуда. А потом
вдруг сознание включилось, и мне показалось, что в окне напротив
я вижу человека (дом давно выселен и двери забиты гвоздями) вроде
как стоящим на столе или стуле и вворачивающим лампочку. Впро-
чем, видна была только его нижняя часть — ноги, и ступни, я заметил,
странно вывернуты. «Да он же висит?! Ну да, точно висит». Я отошел
от окна, подумал, показалось, конечно, темно ведь. Опять вернулся —
висит. И снова отошел.
В явлениях непонятных я не люблю искать ответа и, как герой
Хармса, предпочитаю считать их оптическим обманом. Выбросил из
головы, занялся своим делом. Но шум с улицы вернул обратно. Глянул в окно — там соседка, в накинутом на плечи пальто, в домашних
тапочках, и два мента кряхтят, взламывают дверь…
Иногда заходил художник Калугин Саша. Он жил на соседней
улице в двухстах метрах от меня в таком же доме, определенном на
снос.
«О, как раз вовремя, у меня борщ чудо!» — всякий раз я безу-
спешно пытался усадить его за стол.
— Не, не, я неголодный.
— Ну давай, тарелочку…
— Нет, ну ты же знаешь, у меня две жены и каждая готовит.
Шли они раз по улице: Саша с коляской, рядом жена Тамара с животом, на приличном уже сроке. Навстречу Лида — первая Сашина
жена, от которой он сбежал лет шесть назад. Услышав, как они с ребенком толкутся в одной квартире с тещей, сестрой жены, да прибавления ожидаючи… Лида потащила их к себе.
— Ребята, да ко мне давайте. Соседи за стенкой уехали, комната
освободилась, все поместимся.
Так Калугин стал многосемейным и многодетным отцом.
Вечерами садились у телевизора: по центру Саша, по бокам располагались жены и дальше по сторонам дети. По праздникам: марта,
Новый год — женщины трогательно дарили друг другу подарки.
156
Калугин удивительно цельный человек. Целеустремленность его,
как ни странно, граничит даже с безразличием. То есть в достижении
цели не бьется в истерике, а идет, как дышит, к цели. Вот если вокруг
будет гореть земля, он спокойно будет сидеть и работать. Может заниматься своим делом не просто в любых условиях, но и тогда, когда
никаких условий уж и вовсе нет. Саша человек витиеватой судьбы.
С ранней молодости по тюрьмам и дурдомам. И все эти выверты
судьбы он воспринимал не больше чем перемену погоды. И везде
продолжались у него трудовые будни.
В очередную посадку досталось просидеть много месяцев в Бу-
тырке, в общей камере, но и там он спокойно трудился. Одна работа
(по уговору) досталась в подарок начальнику тюрьмы.
Странное дело: в целом Саша тихий, даже, можно сказать, кроткий человек, но при определенных обстоятельствах вдруг вспыхивала авантюрная искорка и Саша сотворял чудеса, подвиги. «Бедовый!» — говорили про таких в прежние времена. Однажды оказался
он запертым на своем балконе (седьмой этаж) в голом виде. А когда
уже ночью открыли балкон — балкон был пуст. Кинулись вниз,
во двор и не обнаружили «ТЕЛА», все успокоились, зная, что герой
в воде не горит, в огне не тонет. И верно, через месяц Саша спокойно
пришел домой, выпил чаю и сел за работу.
А что той ночью произошло? Так очень просто. Саша перелез на
соседний балкон, влез в открытую форточку, угодив в спальню своих
соседей, думая незаметно проскользнуть к входной двери.
Тут надо сказать, что соседи смотрели на него крайне отрица-
тельно и даже боялись. В их глазах он был, конечно, разбойником.
— Аааааа! — заорали две перепуганные туши в постели, увидев
голого мужика в своей комнате.
— Тшшшшш, — Саша примирительно прижал палец к губам. —
Это я.
— Ааааааааа! — еще громче вскрикнула толстуха.
Саша молча взял со стула брюки и рубашку соседа и вышел в дверь.
Затем прямиком отправился в Ферапонтово. Всякий раз, как надо
было подумать, он отправлялся по святым местам; Ферапонтово любимое место.
16. Остров 157
Однажды я побывал в Ферапонтове: крошечный монастырь, вен-
чающий небольшой холмик у тихого озера — действительно место,
где благость входит в душу.
Другой раз он появился в Нью-Йорке. Бывшая табачная фабрика
была перестроена в просторные лофты и превращена в интернаци-
ональную колонию художников. Кроме меня был там еще один русский (общий наш знакомый), вот к нему и приехали в гости Саша
с Тамарой.
Приезд, как водится, отметили (впрочем, по московским поня-
тиям скромно), а на следующее утро Саша исчез. Мы с Серегой (друга
нашего звали Серегой) забеспокоились: языка он не знает, знакомых
кроме нас — никаких, из аэропорта их привезли и дорогу он, конечно,
не знает. Кроме того, попасть в здание «фабрики» можно, лишь имея
ключ, плюс при входе строгий привратник, не пускающий никаких
посторонних. И телефона Сереги у него точно не было.
Появился Саша спокойно на третий день: оказывается, он осма-
тривал город…
А вот еще случай. На берегу красивейшей речки Унжи, что входит в Волгу, купили они дом. С весны и до поздней осени жили
в тиши на природе. Про спиртное — так как и пахнет — Саша забыл.
Ловил рыбу, собирал ягоды и рисовал. А в деревню в то время после
освобождения, вроде как на побывку между посадками явился мест-
ный уркаган и затерроризировал всю округу. В тот день жарко —
Саша работал в саду. Духота, все окна в доме настежь. Местный
этот упырь влез в окно, взял со стены ружье охотничье (заряжен-
ное) и ходу.
Но Калугин заметил, кинулся за ним, догнал, крепко крутанул для
памяти и отнял ружье. Тип этот в бешенстве, брызжа слюной орал, что
деревню спалит, всех перебьет-перережет и лично Калугину набор
самых свирепых проклятий и угроз.
Что угрозы — его выдернули из блаженного состояния! Саша
пальнул из двух стволов сразу и поставил врага на колени. Одного
повезли в больницу, другого в «участок». Менты жали Калугину руки,
замечая с сожалением, что стрелять-то надо было не в ноги, а между
глаз. Но сделать при этом ничего не могут — Калугин рецидивист.
158
После появления второго ребенка Саша стал работать по ночам
с настольной лампой, рядом в полумраке спали жена, дети. Непростая обстановка. И стали мы работать вместе, у меня.
Заходил еще и другой художник, Сергей Бордачев. Он был не
только художник, но и коллекционер, что нечасто бывает среди ху-
дожников. Имея материальный достаток более чем скромный, умудрялся выкраивать кое-какие деньги на покупку картин. Помню, раздобыл он некую сумму, решил заказать Звереву несколько портретов.
Приготовил холсты хорошего размера, краски самые лучшие и отправился на квартиру, где обитал в тот момент АЗ. (У мастера не было не
только своего угла, но и никаких рабочих материалов: писал тем, что
дадут или попадет под руку.)
После сеанса тут же принялись отмечать новое приобретение.
Отметили крепко, так, что до дома пришлось брать такси. А наутро
обнаружилось, что картины во вчерашнем такси укатили дальше.
Со второго захода он уже к себе привез Зверева, и на стенах
у него поселились-таки четыре замечательных портрета: самого Сережи, жены и два портрета мамы.
Случилось и еще одно приобретение на моих глазах.
Позвонил Губанов. С Сережей мы сидели мирно, пили чай у него
дома. А на улице выла вьюга. Губанов заявил, что собирается сейчас
повеситься и потому хочет передать в дар свои рисунки. Приезжать
надо срочно, если хотим успеть…
— Ты думаешь, это серьезно? — спрашиваю Серегу.
— Надо ехать, он может.
Губанов поэт-СМОГист и как и Пушкин (возможно, специально
подражая в этом классику) иной раз ради развлечения рисует. Главным образом, когда у него нет женщины, на бумаге изображает свои
эротические фантазии.
Губанов жил в Филях, от проспекта Мира путь неблизкий, да еще
на ночь.
Поэт встретил нас голый, жарко было ему в лютый мороз. И сразу
к делу: достал толстую пачку рисунков (листов двести) и заявил, что
за это ему срочно нужно три бутылки портвейна.
16. Остров 159
— Как? — просто заревел Сережа. — Губанов, ты же сказал, что
повесишься, а оказывается, три бутылки портвейна… Как же можно
так поступать с друзьями.
— Ну что ж, я люблю портвейн.
— Нет, ну как же так, Губанов, мы ехали, надеялись, а ты — три
бутылки…
— Так я же не отказываюсь, просто портвейна хочется.
— Но ты же сказал — подаришь, а оказывается, три бутылки. Мы
ехали, надеялись…
— Я и дарю, но портвейна хочется.
— Зачем тебе ТЕПЕРЬ портвейн? Мы ехали….
— Но мне надо всего три бутылки.
— Сейчас ночь, мы к тебе на твои зажопинские выселки, а ты три
бутылки….
Все это могло продолжаться долго, но тут Губанов вспомнил
время.
— Двенадцатый час, ресторан закроют, бегом!
Бежать решили вдвоем, Сережа остался с «подарком».
….Местный ресторан советских времен — бестолково-огромное
пространство о двух этажах, весь первый отведен под вестибюль. На
втором полумрак, оказывается, ресторан уже закрыли, убирают зал.
Губанов сразу нырнул в темный проем и почти сразу вернулся со
стаканами и тремя бутылками портвейна. Сели за стол в освещенном
углу, и тут появился человек. Буркнул невнятно приветствие и сел за
стол. Человек молчал.
— Ты знаешь, кто это такой? — спросил Губанов и сам ответил: —
Это мент, мой участковый мент!
Губанов разлил по стаканам, молча выпили, Губанов налил еще.
— А вы знаете, кто ЭТО такой? — тут уже спрашивал меня
незнакомец-мент.
— Знаю, конечно, — это Леня.
— Леня… Это не Леня — это самый великий русский поэт! — Гу-
банов приосанился, и, конечно, взор его поверх голов поплыл вдаль.
— После Есенина, конечно, — добавил мент.
160
Что тут стало с Губановым!!!
— Как это после! — взревел Губанов раненым хищником, ногой
опрокинул стол, бутылка, стаканы с грохотом разлетелись по залу.
Он метался, давя стекло в луже портвейна, лупил кулаками воздух
и орал: — Как это после!!!
Сбежались уборщицы, поварихи, вышибалы — «милиция» орали,
«милиция». Мент схватил самую горластую за руку, сказал, что мили-
ции не надо, милиция уже здесь. На мгновение все стихло, но затем
на нас поперли с новой силой.
Отдышались уже на первом этаже. Губанов откупорил вторую бу-
тылку, все трое приложились по очереди и тут разошлись.
Вернувшись в квартиру Губанова, застали Сережу в том же поло-
жении, за тем же делом.
Чудо…
У нас этот час пронесся вихрем событий со множеством действу-
ющих лиц, стремительных перемен, а Сережа все так же сидел над
своим новым приобретением, жадно всматриваясь в каждый рису-
нок — страсти коллекционера.
Сережа любил баню — тоже страсть. И все тут у него было про-
фессионально: шерстяные рукавицы на руках, на голове суконная
шляпа странной формы, напоминающей гору Казбек с папиросной
коробки, и, конечно, веники, выбранные с понятием. Да еще банка
трехлитровая для пива. В зале для отдыха стояли пивные автоматы —
Сережа предпочитал наполнять сразу целую емкость и получать удовольствие без суеты.
Раз попали: пива не оказалось, кончилось. Сережу перекосило —
лишили важной части процесса. И тут мысль:
«Ведь бабы пьют меньше, может, у них-то еще осталось».
— Пойду к бабам схожу, там наверняка есть (женское отделение
располагалось в противоположном крыле).
Мне стало любопытно, как он собирается туда идти, но чтоб
прямо так, как есть — этого я не ожидал. Сережа человек внуши-
тельной комплекции — в толпе отовсюду видно. «Какое пиво, его
просто не пустят туда», — решил я. Но вернулся он удивительно бы-
стро и поставил на скамью полную банку.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]