Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Рассказы (И все-таки интересная это штука — жизнь…)
.pdf
31. Гниль 241
На мгновенье он чуть застегнул свою улыбку от уха до уха.
— Что ж, жаль, конечно.
— Так завтра, если желаете, пожалуйста.
— Да нет, я уж тогда на следующую выставку Вашу зайду.
Вот и всё приключение. А мог бы и вовсе, как уже сказано, сразу
показать ему зад.
Правда, хвостик этой истории вильнул через три года. Жильем
моим был тогда чердак, и занимал я его конечно же незаконно. Пришел участковый и довольно грубо предъявил ультиматум: «Чтоб до
вечера духу твоего тут не было». Без всяких объяснений.
Привычный к бесконечным переездам, рутинным образом при-
строил свое барахло и вечером отправился ночевать к старому другу.
В лифт вместе со мной вошел молодой парень. Я вышел на -м,
он тоже. Тусклая лампочка на этаже светила так, чтоб только не спотыкаться. Тип нагло встал за моей спиной, посмотрел номер квартиры, в которую я звоню, и вернулся к лифту. «Да и хрен с тобой» —
подумал я.
Утром, когда мы пили чай, позвонил телефон. Приятель взял
трубку и сделал вытаращенные глаза: — тебя?! И опять вежливо: —
«Владимир Александрович — это из комитета… Вы не могли бы зайти
к нам в приемную, я бы Вас встретил, поговорить надо».
— Я Вас не знаю, с незнакомыми не встречаюсь.
— Ну так мы Вас знаем.
— Сожалею, но времени у меня нет.
— Может всё-таки найдете минутку?
— Нет, не найду.
Больше я никогда никого из них не видел и не слышал.
Звоню знакомому художнику.
Он: Слышал вчера, по Би-би-си про меня говорили? — Нет. —
В новостях, два раза повторили! Вот сижу, жду, когда арестовывать
придут. Голодный… жрать хочу — ужас. Холодильник пустой, выскочить в магазин боюсь: вдруг придут, а меня дома нет. Нет, сижу капитально. К вечеру Ирка подъедет, еды подвезет.
242
Вот так вот, арест-то еще заслужить надо было.
Из моего окна видна аллея стриженых лип, под ними плотная
нитка автомобилей, зеленый газон, когда чуть подрастет, рассыпается
белым горохом маргариток. Из-под края асфальтированной дорожки
предательски выскочил желтый одуванчик, жалкий, маленький, коротконогий, но всё равно лезет, чего-то там хочет доказать. Цветок не
радует, не удивляет, как случайный, брошенный клочок бумаги. Который раз уже за день, напрягаясь, соображаю, какой сейчас месяц? —
январь… С трескотней садятся на газон три сороки: орут, прыгают —
вскочили, полетели. Эти вроде старых подруг. Однажды друзья мои
из Нью-Йорка, Некрасовы — Шура с Володей, уставились с оцепенением в окно, замолкли.
— Что там? — спрашиваю.
— Сороки… — говорит Шура, — в Америке сорок нет.
Да, январь. И опять, как сорок почти уже лет, очнувшись, — не понимаю, почему я здесь, почему черный дворник в форменном комбинезоне выкатывает мусорные баки, говорит что-то гардьену по-французски. Ведь там, далеко, морозный воздух перехватывает дыхание
и под ногами так чудесно скрипит тугой снег. А одуванчики, как придет их время, прямо взорвут землю кипящей желтизной, целыми
полями, как солнце из-под земли. По городским улицам по весне
зашевелятся веселые ручейки и лужи вылупятся синими глазами.
В деревнях, по оврагам, на припёке черные плешины и из распаренной земли кучками лезут желтые крохи на толстых корявых ножках,
похожие на новорожденного козленка или песика — трясущийся комочек на непропорционально толстых лапах.
Ты знаешь, в последнее время, — это я говорю сестре своей, отцу,
приятелю детства и т. д., в зависимости от настроения, — в последнее время стал ловить на себе подозрительные взгляды прохожих. По
утрам топаю одной и той же дорогой на свою трудовую точку; всё слилось в привычный, безликий фон, и я ухожу в свой, как бы виртуальный — на самом деле самый настоящий, это тот, другой, что вокруг, сделался для меня виртуальным — ухожу в этот, свой мир. Прохожие иные
даже обернутся, видя бредущего, бубнящего под нос сумасшедшего.
Что мне до них, когда я в таком далеком, таком необычайном мире.
31. Гниль 243
Боровск
Поздняя осень, ноябрь. Я всегда чувствую потаенность этого времени. И родился я в ноябре. Природа, обессилив, застыла, ещё миг —
и что-то произойдет. Я еду в Боровск, почему-то мне нужно, обяза-
тельно нужно посетить этот маленький городок. Еду. Вагоны швыряет
из стороны в сторону. Публика притихшая, как пейзаж за окном.
Помню, поразила непонятная сцена. Старая татарка безмолвно
встала и уступила место здоровому, средних лет мужику-соплеменнику. Тот самодовольно уселся, как на свое положенное. Надо же… —
национальный обычай, что ли?
И сам Боровск. Лег первый снег, вычертил всё черно-белой гра-
фикой. Полуразрушенные храмы с пустыми глазницами выгоревших
окон гляделись тотально-черными. Без крестов, куполов, как распятия нависали над неприметными улочками. Храм, бывший когда-то
солнечного желтого цвета — классицизм; обезглавленный, с содран-
ной шкурой, обнажив кирпично-обугленное нутро, немым величием
напоминает затонувшее судно. Вывеска над черным проемом кратка
как приговор — КЕРОСИН. Вороны, галки, как вздутый ветром пепел
над затухающим пожаром, кружат над остовом храма. И во всей этой
жути была грозная, торжественная красота распада.
Это было прощание с Россией, у меня уже лежала виза с крайней
датой, до которой я должен покинуть страну. Я шел по раскисшим
улицам, мимо полз маленький, провинциальный автобус, тяжело заваливался по ухабам, попадая в яму, черная грязь в луже пенилась
и веером обдавала тротуар. И непонятно было, почему прощаться
с Родиной приехал я сюда. Вряд ли потому, что в этом городке ког-
да-то родился мой отец (я тогда и не вспоминал об этом).
Дед мой был портным. Начинал в Москве, где старший брат на
Кузнецком был дамским мастером, затем покатил по стране: Одесса,
Севастополь, наконец, Донбасс — Горловка, где вырос и провел свою
молодость отец, но рождение его пало на этот маленький городок, откуда его увезли, когда не сровнялось ему еще и года.
Соображаю, хлеба надо купить. Выхожу из булочной с длинной французской булкой и вижу колонну величественных платанов,
244
серые, белые дома с красными крышами (как подосиновики), и опять
не понимаю — почему всё это…
В эмиграции, в кого ни ткни пальцем — все жертвы репрессий
(когда нужно), насильственная высылка — общее место. Вот твор-
ческая личность, дабы поправить свое плачевное положение, сочиняет себе новую биографию, и опять жертва, высылка… Когда
поприжмешь такого страдальца — «Это как же тебя выслали?» — вы-
скакивает избитая формулировка, в большинстве случаев к тому же
оказывающаяся враньем.
— Мне предложили уехать, вызвали и предложили…
Но, дорогой мой, называй всё своими именами; ты мог бы и не
поехать.
Нет — не мог он не поехать, ибо добивался этого изо всех сил.
Другой выдает историю своего изгнания, несмотря на то что всем
известно, что прибыл он на Запад с советским паспортом, как турист.
«Как там на самом деле было — это детали, а ИСТОРИЯ ПИШЕТСЯ НА
ВЕКА!»
И хочется спросить: как же это, господа, считаете себя интеллек-
туальной элитой и не вылезаете из вранья? За каждым имидж, характеризующийся высокопарным слогом. Ну, а перед самими собой-то
вы кто?.. Я понимаю, конечно, вопросы морали сегодня не в моде
и даже смешны, и вы открыто заявляете — Я прохиндей высшего порядка — и почитаете это за доблесть. Но истинное положение, как
ни крути, существует и от этого не увернуться.
По ТВ президент Путин сообщил забавную статистику. Речь шла
о помощи российским гражданам по возвращении из-за рубежа
в связи с эпидемией ковид-. Так вот, кроме застрявших туристов,
в Россию хлынула лавина граждан постоянно — он подчеркнул: по-
стоянно! — проживающих за рубежом. По выражению лица, как мне
показалось, Путин очень доволен и даже гордится этим обстоятель-
ством — населения прибыло. Если это так, то зря он губу раскатал.
Вся эта орда тут же смоется обратно, как только проблема рассо-
сется. Все они и оказались за рубежом ввиду главной своей жизнен-
ной установки — где колбаса, там и родина! Да, да! Как это ни примитивно звучит — оказались, чтобы жрать французскую, немецкую,
31. Гниль 245
американскую колбасу. И ежедневно как молитву повторяют хвалу
Богу за то, что выхватил их с тонущего (как они полагают) корабля
и посадил в самое лучшее в мире кресло.
Не раз мне приходилось краснеть, как это называется, до корней
волос, когда даже за небольшим столом произносился тост: «Выпьем
за эту страну, которая дала нам всё это» — и тыкалось пальцем в стол,
где лежали иногда даже просто та же колбаса, картошка и огурцы. Это
и есть именно то, на что была обменена Родина. Все они так трепетно
относятся к своему организму, что даже потенциально ничтожная
угроза их благополучию повергает их в ужас и они готовы метаться
по всему миру, дабы уберечь СВОЕ ДРАГОЦЕННОЕ. Приличному человеку так дрожать за свою задницу просто стыдно, позор! Могу с полной уверенностью сказать, что это самая примитивная часть населения России.
ПОЗДРАВЛЯЮ ВАС, ВЕЛИКИЕ ГОСУДАРСТВА, С ПРИОБРЕТЕНИЕМ
ТАКОГО ДОСТОЯНИЯ — Животный мир.
Один знакомый эмигрант высказал еще и такую мысль: «Совет-
ская власть сделала хитрожопый ход — выпустила всех желающих
свалить из страны, таким образом избавившись от огромного числа
тяжело психбольных».
Так называемая третья волна эмиграции — есть эмиграция КОЛБАСНАЯ. Неудивительно, что те же русские люди, но другой волны,
не находят между собой ничего общего. Свежие смотрят на тех, давних, как на аборигенов; «аборигены» на новоявленных — как на диких кочевников. У тех, первых, стоял прямой вопрос жизни и смерти.
И жизнь в новой стране давалась им нелегко. Я застал еще этих стариков. Видел, например, сына того самого Столыпина — старика богатырского роста, похожего на портрет своего знаменитого папы.
Квартиру в Париже мне нашла вдова русского философа Ильина. Ари-
стократы были извозчиками такси и рабочими заводов, и не потому,
что не способны были ни на что другое — был запрет на профессию,
государственный закон.
Встретил раз любопытного старика. В царской армии он был
командиром подводной лодки. Во время отступления белой армии из Крыма на лодке этой пришел во французский Гавр. Он был
246
талантливым инженером, всю жизнь занимался изобретательской де-
ятельностью и, несмотря на ряд запатентованных изобретений, продолжал работать на заводе рядовым слесарем.
Мотивы колбасников отличаются разительно. Какая-нибудь фифа,
глянув в зеркало, впервые обнаруживает вдруг, что у нее длинные
ноги и круглый зад, и вот она уже убеждена, что место ее заднице
в самой комфортабельной точке планеты. И все эти ссыкухи счи-
тают, что этот мир, что вокруг них — просто недостоин их присутствия. А из тех, что в комфорте уже выкупались, есть такие, что за
колбасой нацелились в обратном направлении. — Сейчас надо туда,
в Рашу, — как они выражаются, — там теперь МУТНАЯ ВОДА — там
деньги надо делать.
Российские чиновники — те тоже любят колбасу. Зажившись на
западных хлебах, ни в какую не желают расстаться со своим положением. И, как сказано было в увиденном недавно фильме (хоть это
и художественное произведение — вполне отвечает действительному положению), перевод на Родину для дальнейшей работы расценивается как разжалование, понижение, унижение — катастрофа!
Я вовсе не гребу всех под одну гребенку, но должны ли быть вообще
таковые? Я знаю достаточно примеров, когда высокозванный чинов-
ник — дипломат, прослужив якобы своей стране, выходит на пенсию
или, просто заканчивая служебный срок, остается жить в стране пребывания. Так кому же он служил?..
В достойные времена (рыцарские) предателей убивали, а если
и пользовались ими, презирали. А теперь такой холеный экземпляр,
выходя на пенсию, приобретает в Париже, Лондоне, Майами, Монако
неслабую квартирку в респектабельном районе (это и есть истинная
его цель жизни) и живет, как самодовольный поросенок в благопо-
лучном хлеву. А еще вчера он горланил лозунги во славу отечества.
Один такой создал даже музей «Русского флага» в посольстве; горделиво выставлял себя как одного из учредителей этого флага. Ну что
сказать — государственный муж. Теперь он парижанин, прогуливается в Булонском лесу со своим мопсом, и нет ему дела ни до ТОЙ
страны, ни до ТОГО флага — тот же животный мир.
31. Гниль 247
Как клещи вцепившись в свое место, стараются выкачать всё
до дна. Деревенские родственники тоже пристроены по лондонам
и парижам.
Прихожу в парижское консульство получить бумагу для обмена
водительских прав жены (она сидит с ребенком). Подходит ко мне уж
и не знаю как назвать — сотрудник, женщина просто, дама ли, баба,
затрудняюсь; в возрасте уже низкоросло-широкоплечая — похожая
на ящик, косолапо переваливается, будто ступает по кочкам, на за-
тылке ущербный пучок волос.
Обращаюсь с просьбой. Та смотрит, как на новые ворота баран,
затем зовет какого-то Диму.
Говорит: Тут вот этому МАСЬЕ нужна справка, как тут что?..
Молодой элегантный уходит, возвращается с бумагой.
— Матрёна Ефимовна, вот по этой форме, напишите…
Матрёна (нет, я не придумал имя из ХIХ в., я запомнил), Матрёна,
разыскивая каждую букву на клавиатуре, печатает документ. Когда,
наконец-то бумага была готова, вижу, что документ выдается на имя
такого-то… т. е. на мужское имя, хотя ясно было сказано, что справка
нужна на имя жены.
Подходит молодой Дима, я ему:
— Простите, но разве я бумагу для мужика спрашиваю?
Дима смотрит на Матрёну… Та: Ну, как на образце написано, так
и пишу… Большинство сидящих в окошках, непосредственно работающих с посетителями, не знают языка этой страны. А зачем? — Место
свое они получили за особые заслуги или просто как небесный дар;
в любом случае заслуженно, и нечего заморачиваться по пустякам.
Попутчик
Поезд вот-вот тронется, а на перроне вовсю гудел праздник.
Шампанское вырывалось из стаканов, лилось на платформу. По градусу веселье это походило на проводы молодоженов в свадебное пу-
тешествие на экзотические острова. И уже на ходу вторгся и запол-
нил всё купе праздный дух.
248
Широко расположившись на банкетке, как это получается у людей
солидной комплекции (на лице выражение довольства: собой, миром
и всем вокруг), достал коньяк, и праздник тронулся дальше. В купе мы
оказались только вдвоем. Весь вечер он наслаждался собой. Рассказы-
вал о всех удачах своей жизни: и о жене (там тоже была удача) — «Вы-
сокая такая, в шляпе, видел? — жена!», — и о строящемся загородном
доме — «Из лиственницы дом, с Урала заказывал», — о подаренной
недавно двуствольной тулке — «Я не охотник и стрелял только по пу-
стым бутылкам, но побродить с ружьецом по морозному воздуху, это,
скажу я тебе, вещь». И всё это с шутками-прибаутками, юморком сол-
датским, в общем, как человек, что живёт, как дышит. В Париже он был
работником советского торгпредства. У нас даже оказался общий знакомый, с которым он учился в Академии Внешторга.
Раннее утро застало непогодой — шел дождь, головной болью
после вчерашнего и неожиданными хлопотами — всё это о моем попутчике. Ко мне утро оказалось терпимей.
Брест. Граница.
Неожиданно изменился тон, с которым заговорил со мной
попутчик:
— Давай, готовься, человек свободного мира. Сейчас тебя будут потрошить, только перья лететь будут. А ты как думал. Меня вот
это вообще не касается, меня и смотреть не станут. Я представитель
страны, а ты перемещенное лицо: без роду без племени.
При этом он как-то сладко подхихикивал. Обидеться на него
у меня и в мыслях не было, т. к. в принципе он был прав.
— Так что готовься, боец, а я на вокзал схожу: надо бы пивком запастись и потом…
— Доброе утро, документы, пожалуйста, приготовьте — в дверях
стоял человек в форме — таможенник.
Обратился он сразу к попутчику моему, возможно, как к человеку
более солидной наружности.
— Вещей у Вас сколько?
Попутчик сразу взял снисходительный тон. Баулов у него было
достаточно.
31. Гниль 249
— Вот этот чемодан, — таможенник указал на самый большой, —
вниз спустите, пожалуйста.
— Вы что, смотреть, что ль, собрались, я же сказал, вот мои вещи,
что еще надо?
— Пожалуйста, снимите с полки чемодан.
— Вы кого тут досматривать собрались, я вам не турист, я на го-
сударственной службе, и нечего совать нос в мои вещи. — Красные,
после вчерашнего, глаза вспыхнули, верхние клыки вылезли изо рта,
быстро стали расти и опустились ниже нижней челюсти, перегарный
дух выскочил серо-зеленым облаком.
— Я вижу, вам нечего делать, лезете не в свои дела своим длинным носом.
Таможенник молча, внимательно посмотрел на Попутчика, затем
мне: «А Ваши вещи где?» Я показал на свою сумку. И опять мне: «Пожалуйста, выйдите из купе, и вообще, можете идти на вокзал, отправление поезда в .». Дверь за мной захлопнулась, но было слышно:
таможенник спокойно, с ударением на каждое слово: «Сейчас ты сни-
мешь штаны, встанешь на три точки, чтоб не было сомнений, что ты
и там не мог ничего скрыть, затем вывалишь свой багаж, и мы внима-
тельно всё посмотрим, в нашем распоряжении два часа».
Когда я вернулся и поезд тронулся, на полу в купе всё еще лежала
куча вещей. Весь взмыленный (вид у него… — лучше уж и не описывать), он старался распихать всё по своим тюкам. Когда он наконец
справился, я протянул ему бутылку пива, он перевел дух, успокоился.
В Бресте появился третий пассажир, Степан Петрович. В возрасте
уже, пенсионер, житель маленького германского городка. Не будем
путаться, будем называть всех по именам. Валера — главный пассажир — достал бутылку водки и литровую банку красной икры. Ока-
залось, такой объем икры на вывоз запрещен и таможенник мог бы
вообще конфисковать, но (пожалел всё-таки) предложил банку открыть и затем съесть по дороге.
— Вот, Степан Петрович, — подавая большую ложку, — Вы ког-
да-нибудь ложками такое ели?
— Что это?
— Икра, Вы что, не видели никогда?
250
— Нет.
— Г-г-г-г-ы, — пассажир Валера расхохотался от души. Он уже
оправился от наскока темных сил, и опять вернулась к нему преж-
няя легкость. Теперь нового попутчика Валера избрал объектом сво-
его юмора. Степан Петрович, несуетливый, с тихими умными глазами,
из тех, кого война навсегда оставила на чужой земле. Родом с Волги,
в белорусской деревне у него племянники и последние годы, четвер-
тый уж раз ездит он навещать родственников. Горячится, негодуя на
тамошнюю молодежь.
— Тряпки одни в голове; привези то, да это, да вот то. А вокруг по-
смотришь — Боже ж ты мой… Никому дела ни до чего нет. Нет, про-
пьете, пропьете вы Россию, — говорит он, вытягивая палец, проро-
ческий перст.
Валеру веселит его горячность, особенно последнее, он опять
хохочет.
— Степан Петрович — анекдот, — рассказывает тупейший анек-
дот из серии «черного юмора», заливается смехом. Степан Петрович
смотрит на него не моргая, молчит.
— Не понимаете, Степан Петрович? Тут ведь.., пересказывает
снова. — Ну, поняли?
— Нет, не понимаю, как это может быть смешно…
Половина следующего дня прошла в молчании. Видимо, давало
знать приближение другой, непраздной жизни. На парижском пер-
роне расстались без особых эмоций. Двое встречавших его схватили
и поволокли вещи. А уж на второй-третий день он звонил, звал в го-
сти: настойчиво, как старого друга. Звонил и на четвертый, и на пятый, и на седьмой. Звал за грибами или просто посидеть у него дома.
Тратить время на пустые загулы не входило в мои планы: мы так и не
встретились. А в следующий мой приезд в Москву тот самый общий
знакомый, о котором я упоминал, сообщил, что Валера умер от сер-
дечного приступа.
— Так и не вышел он из того штопора, — говорил знакомый, имея
в виду те самые дни.
Ну и к чему это?
Да ни к чему, так, рассказ просто.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]