Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Рассказы (И все-таки интересная это штука — жизнь…)
.pdf
31. Гниль 281
того возраста — вижу перламутровые переливы человеческого тела,
волшебный свет изнутри.
Казалось бы, видел столько великих музеев мира, но каждый
раз, входя в любой, самый скромный даже, провинциальный: заставляет что-то вытянуться струной, как рядового перед генералом. Такое же волнение — да нет, какое к черту волнение (что за слова?..), тут
сердце выскакивает, сосуды лопаются, может быть, тысячами… когда
чувствую — я опять на своей земле. И даже когда московская электричка встает на тихой деревенской, нашей, станции и в нос бьет дух
весенней черемухи или октябрьской прелой листвой, шибанет вдруг
секундным ознобом, будто разом хватил стакан водки.
А со службы возвращаясь?.. — проснулся от непривычной тишины, тряска уже двое суток. Вагон стоит. Не рассветало еще. Поезд
стоит на небольшой станции. ТАМ давно зима, глаза привыкли к бе-
лому, а тут теплая живая земля. Беззвучно падают с черных деревьев
тяжелые капли на жухлую листву. Тишина. И тут, неожиданное: на соседнем пути, пригородная электричка. Я уж забыл, что это такое, а она
запросто так, затихла у платформы, будто так и надо. Сколько в ней
было чего-то своего, домашнего…
Ясно и просто стало — дом рядом.
Из Парижа я рванул уже через десять месяцев, больше уж, казалось, высидеть выше моих сил. Опять на своей земле, чувство куда
более сильное, чем первый приезд в Париж — мир совершенно неведомый. Ничего особенно, помню, меня не удивило. Всё удивительное
появлялось постепенно и много позже, и удивительным в общем-то
не было, было просто интересным.
Ехали поездом. Брюссель, Берлин, Варшава — мелькают, ну пусть.
И тут Брест. Звук-то какой, как коленвал, Б-Р-Е-С-Т. Правда, в противоположной стороне, у самого океана, город с таким же названием,
но тот не шевелит нервы. В Бресте меняют колеса. Процедура часа
на два. Предлагается прогуляться по вокзалу, воздухом подышать.
Вокзал сумрачный, тусклый свет, лениво снующие, немногочисленные люди, но — я никогда не считал себя человеком сентимен-
тальным и даже не раз слышал в свой адрес обвинение в излишней
282
сухости, — но, простите, давят слезы… В центре зала памятником застыл вокзальный мент, готовый в секунду схватить кого-либо за ши-
ворот. И я чувствую, что этот бугай — что у меня была особая любовь
к этим мундирам?.. — он стоял на моей земле и как часть ее (опять
душит…) радостен мне, как любой куст в моей деревне.
Сопли подбери, — скажут мне, — развел мексиканские стра-
сти. — А пошли бы вы в задницу! Любовь остается и там, где пролил
и кровь, и слезы.
Немец
В Западном Берлине мы с Сашкой просто прогуливались по
улице. Проходя мимо галереи, Сашке вдруг приходит фантазия —
ему надоело слоняться без дела — непременно зайти, представиться.
Мне это было совершенно ни к чему: у меня уже был подписан кон-
тракт на выставку с солидной галереей. Но он таки втолкнул меня.
Я пытался удержать его, но он с порога прямо полез к галеристу. —
Нет, нет, нет, — замахал тот руками, — у меня достаточно художников, выставки расписаны на два года…
Сашка подошел ко мне, я специально остался поодаль, стали
рассматривать стены, раз уж пришли. Выставлены были югославские
примитивисты. Сашка, уязвленный тем, что получил щелчка по носу,
стал громко бранить художников. Тут возник галерист и сказал, как
говорят самим себе, увидев нечто непредвиденное — Русские!.. Ребята, это меняет всё дело. Не уходите, я сейчас. — Защелкнул изну-
три входную дверь, на улицу выглянула табличка — ЗАКРЫТО, и ны-
рнул по ступенькам куда-то вниз.
Минут через десять он торжественно поднимался с подносом
в руках: водка, гора бутербродов, помидоры, огурцы.
— Ребята, — он сразу стал называть нас «ребята», — столько лет
я мечтал найти русских художников. Русских нет, сербов вот выставляю. А для вас, ребята, я что хошь сделаю; любую выставку, в любое
время, любого вычеркну из плана — вас поставлю.
По-русски он говорил вполне сносно, но было видно, что обу-
чался не по университетской программе. Я не удержался, спросил,
31. Гниль 283
где наловчился он так говорить по-русски. — В Сибири, — был ответ, — четыре года в лагере…
И вот теперь для него каждый русский как драгоценная память…
о чем? — О годах, проведенных на каторге!
А все эти искатели Рая небесного на земле, что исходят ядовитой
слюной при слове «Россия»; не знавшие никаких других ценностей,
кроме комфорта вокруг своего драгоценного организма, понять такого нипочем не способны.
В Москве, не помню уже, о чем шла речь, некий взорвался:
— Я что, виноват, что родился в этой стране. — Бедный, —
я ему, — так ты всё жизнь мучился?..
И гниль эта завелась не вдруг, историю имеет немалую. Все эти
декабристы, народники, герцены, чернышевские — клуб самодовольных нарциссов: суть, та же плесень. Для себя это они требовали
особого положения, прикрываясь болью за дела, да чаяния народ-
ные. Известно, на Сенатской площади к бунтарям желали присоединиться и сочувствующие из простонародья — их гнали. А как взяли
за холку — борцы-то за счастье народное заверещали, требовать
стали, чтоб в приговоре не применялись к ним методы на уровне на-
рода. Отмечалось, кстати, находясь в крепости, питание они получали,
в соответствии с их аристократическими запросами; сами заказывали
меню. А князь Рюмин требовал, чтоб надзиратели обращались к нему
исключительно на французском языке, как единственно приемлемом
для него в общении… Князь, а ведь ты соврал, что ты Рюмин, настоящее твое имя — Смердяков.
Современные борцы за счастье народное, теперь это называ-
ется — «Борьба за права человека» — тот же клуб. Они создали себе
некий собственный мир, со своей иерархией, своими традициями,
своими знаменитостями, со всеми сопутствующими атрибутами: приемы, чествования… — «…Ах нет, что вы, Андрей Дмитриевич пьет
только саке». Их деятельность нужна, прежде всего, им самим. Многие
сделали из этого профессию (Ленин и К° — профессиональными были
революционерами, эти — профессиональные правозащитники). —
Да, я понимаю, карьеры сделать шансов у тебя нет, — замечает один
такой деятель в адрес нерадивого своего единомышленника. Как
284
вообще можно делать карьеру на противозащитной деятельно-
сти. Это как карьера на благотворительности, на подаянии нищим.
И предъявляемый властям счет, якобы от имени народа, всё те же
требования привилегий для самих себя.
Выдвигаются абсурдные, а по сути спекулятивные требования-
обвинения:
— Почему Я, специалист такого уровня, зарабатываю… в то время
как в Америке подобный специалист получает в … раз больше?
— Да потому что ты не в Америке, потому что существует множе-
ство объективных факторов: климатических, исторических и много
других, почему в России инженер, скажем, не может получать на данном этапе столько, сколько в Штатах. Но ЕМУ наплевать: — Ты дай
МНЕ! такую зарплату, тогда я, может быть, скажу, что эта страна до-
стойна моего присутствия.
— Почему? — недоумевает некая актриса. — Я получаю в сто раз
меньше, чем ОНИ, там в Голливуде… — Да потому, что ты не в Голливуде. Недавно прочел, что звезда итальянского кино М. Мастроянни,
когда его пригласили в тот же Голливуд, оказался в положении, когда
ему просто не на что было жить и, пока шли съемки, кто-то из извест-
ных людей (не помню, кто именно) давал ему деньги на жизнь. И итальянскому актеру в голову не приходило требовать от своей страны
привилегий, равных с уровнем звезд Голливуда.
Недавно умер великий футболист Диего Марадона. И что для
него была его страна, народ, среди которого он жил?..
Признанный всем миром величайшим футболистом в истории
футбола, материально жил, относительно своего звания, довольно
скромно, а умер чуть ли не в нищете. Но потребности имел, учитывая
темперамент, неординарную природу, бойкий образ жизни (одни лю-
бовницы сколько съели) куда более высокие.
Американцы, страстно мечтавшие заполучить этот бриллиант
в свои руки, накануне очередных Олимпийских игр предложили футболисту огромную сумму за переезд в Штаты, ихнее гражданство
(о котором бредят во сне и наяву и готовы заплатить все имеющиеся
и не имеющиеся средства мои «персонажи»), дабы футболист пред-
ставлял на Олимпийских играх их страну.
31. Гниль 285
Марадона категорически отказался, бросив в лицо покупателям:
«Вы предлагаете эти деньги за ваше гражданство, но аргентинское
гражданство несравнимо дороже, оно вообще не измеряется деньгами». А ведь деньги ему были, ох как нужны!
Поражает маниакальность, с которой эти «суетящиеся» хотят
вскарабкаться на корабль, идущий к золотому острову счастья. Настоящая жизнь, в их понимании, где угодно, но главное — вне России. Ненависть к своей земле застилает разум, нет — зачатки разума,
не сумевшего развиться.
Так вот, одна молодая (либеральная, конечно) художница выдает
замечательное в своем идиотизме, обоснование переселения из России в Париж. (На своей земле ей уже невыносимо.) Как она туда попа-
дет, она не знает, но надо ей туда позарез. Заметим, что в Москве она
устроена со всех сторон наилучшим образом. В престижном районе
прекрасная квартира в «сталинском» доме, плюс, отдельно, мастерская и загородный небольшой пусть, но свой домок. Преподавательская деятельность, заказы, приносят приличный доход. Выставки..,
как в России, так и за пределами страны — было б желание. Любит
путешествовать. Каждый год мотается по Европе, средства позволяют.
— Так куда ж лучше, что же еще желать художнику? — задаю
я вопрос.
Ответ: Нет свободы творчества!
…Опять хочется выругаться, но я промолчу.
— Не понял, — говорю, — поконкретней, пожалуйста. Кто этот неведомый враг, что ставит тебе палки в колеса, кому же это пришлось
не ко двору твое творчество?
А творчество ее такое: классической формы портреты (на заказ), солнечные пейзажи, натюрморты с цветами, яблоками в пышных вазах, обнаженная натурщица в традиционной позе, непременно
с закинутыми на затылок руками и пустым взглядом. В общем, как
писали в веках ХХ, XIX, XVIII и т. д. Но главным объектом ее творче-
ства, что и является главной статьей дохода, чему отдается всё время
и силы, — эстетическое обустройство гнездышек богатейших мира
сего. Последние тоже не лишены чувства прекрасного, и целая армия
286
художников трудятся, создают красоту в соответствии с их вкусами,
их пониманием этой самой красоты.
Иллюстрация
Телерепортаж из дома (дворца) водочного короля г-на Грыз-
цалова.
Хозяин сам водит гостей по дому, показывает объекты своей
гордости; всякая вещь объясняется, каждой указывается цена. Вот
гардероб хозяина — длинный, длинный ряд костюмов, такого еще
поискать в хорошем магазине. Хозяин указывает на этикетки каждого, перечисляет марки знаменитых кутюрье, озвучивает цену. Переходя в другой зал, обращает внимание на дверь, та открывается —
закрывается каким-то хитрым способом — «Mercedes! — замечает
хозяин, — сделано по специальному моему заказу» — и сразу цена…
Ступеньки, ведущие на следующий этаж, с лобовой стороны, видимой при подъеме, — позолоченные. Золото лезет со всех сторон.
С особой тщательностью показывается туалет. Унитаз конечно же
позолоченный — тут же цена… (жаль, забыл марку изготовителя).
Дальше спальня. Кровать, похожая на корабль. Особой статьей навороченная спинка кровати, — это фасад готического храма, Notre-
Dame de Paris. Хозяин с гордостью повествует о происхождении этого
чуда. Впрочем, выражение гордости хозяина не покидает в течение
всего репортажа.
И наконец, главный зал. Расписной потолок изображает кудрявые облака, на которых восседают, как голубки с умильными личиками — сам хозяин со второй своей половиной, а вокруг летают
амуры с белыми крылышками.
— Специально вот, художников выписывал, чтоб образ мой
поместили, — объясняет.
В углу пианино.
— Вы играете? — задается вопрос. — Я?.. Да Боже упаси. Так, из
гостей если кто сбацает… А я от рождения настолько красив, что
меня и без этой балалайки женщины любят.
Вот и моя героиня трудится в таком же духе.
31. Гниль 287
Рассказывает, как ловко вырулила со сложным заказом. Требова-
лось изобразить ночной пейзаж с «портретом» хозяйского дома, но
так, чтоб все башенки, портики, балясинки пересчитаны были все до
одной. И главное, масштаб был соблюден, чтоб, значит, величие не
умалить. А на небе чтоб звезды высыпали, да не какие-либо торчали,
а сразу чтоб бросалось в глаза созвездие, соответствующее знаку зо-
диака хозяйки дома.
И вот оказывается, что творцы эти задыхаются от несвободы. Ну
прямо связаны по рукам и ногам.
— Нет, ну лично у меня, — неуверенно отвечает художница, —
пока проблем не было, но есть знакомые, у которых были.
Мне трудно это представить, ну, разве что такое…
Жаловалась мне одна дама — назовем ее дамой просто, т. к. ху-
дожником ее назвать можно лишь условно, — что не берут ее на вы-
ставки. И даже не так: она выставляла свои эти, не знаю, как и назвать,
но ей хотелось показывать ЭТО повсюду. Вот, что она предлагает.
Настоящие православные иконы, в церквях освященные —
сплошь по поверхности, перечеркивая лики святых, исписаны матерной бранью…
Может, здесь героиня моя усматривает проблему? Я вижу тут
проблему лишь уголовного порядка.
Или те девки, что устроили пляски в храме. Француз Жерар
Депардье сказал по этому поводу, что не представляет, чтоб такое
можно устроить в католическом храме в Париже, а если бы такое произошло в мечети — они не вышли бы оттуда живыми.
Или вот этот «прославленный» акционист, что поджег двери зда-
ния ФСБ. И ничего, заметим… Попробовал он бы запалить двери ана-
логичного ведомства в Штатах. Думаю, до разборок бы не дошло: пристрелили бы без всяких выяснений, на месте. В Париже (за свободой
творчества тоже явился) всего-то и осмелился поджечь дверь банка
(банков как собак нерезаных) и тут же оказался за решеткой…
Тут она вытаскивает главный свой козырь — это просто перл:
— В России, — говорит, — невозможно выставляться. Представь:
я трачу время на изготовление картин, деньги на материалы, на транспорт, рамы надо купить, психологический момент — переживания,
288
стресс… и никто, представляешь, НИКТО! да просто нет такого орга-
низма, кто дал бы хоть какие гарантии, что картины будут проданы.
Не могу же я тратить время и деньги впустую.
У меня онемел язык. Я долго не мог ничего ответить. Где она слы-
шала, в каком таком сказочном государстве раздают такие гарантии?
Но она стоит, как скала, и считает, что в Париже у нее будет
именно так.
Могу сразу сказать, что всю жизнь она будет гоняться за счаст-
ливым билетом и никогда его не вытянет, ибо засел в ней уже червя-
чок, что будет грызть ее всю жизнь, не давая покоя, нашептывать, что
счастливый берег где-то тут, близко, за следующим поворотом, и так
без конца…
Мне куда ближе, понятней самый, что называется, «обыкновенный» человек, без амбициозных задач, с незамутненным разумом.
В их тихой, неяркой жизни больше житейской мудрости, чем у этих
жадных и метущихся.
Челентано
В детстве у нас бывало общее деревенское лето (родители привозили на каникулы). Вместе лазили по грибным лесам, ловили рыбу,
бегали за девчонками. Выросли. Жизнь, как водится, разметала.
И вот через двадцать с лишним лет встретились в той же деревне,
случайно. Он не был там с детства и приехал на похороны дальней
родственницы.
Через пять минут он уже был в курсе, откуда я прибыл, и по-про-
стецки — душа нараспашку, он и не представлял, что у других может
быть иначе, — не то сообщил, не то заявил: «Пиши адрес, я к тебе
приеду».
Только-только наступали новые времена. Поначалу робко, но
всё же, власть раздобрела (с испугу), стала позволять гражданам вы-
езжать за пределы своего видения. Гена (он Гена) еще при старых по-
рядках умудрился объехать всю Восточную Европу. Он работал ма-
стером на крупном заводе, и для трудящихся щедро раздавали такие
путевки.
31. Гниль 289
Я с трудом себе представлял, что он соберется в Париж, но и ме-
сяца не прошло, как он радостно и одновременно обыденно сооб-
щил по телефону:
— Встречай, девятнадцатого буду, поезд в шестнадцать сорок.
Что привезти, скажи.
— Да ничего не надо, сам приезжай.
— А подарки? Нет, так я не могу, без подарков.
— Ну, не знаю… привези хлеба черного, буханку.
Длинная пауза… Потом:
— А что, плохо с хлебом? Совсем, что ли, нет?
— Такого нет.
— Не, но я ж серьезно спрашиваю.
— И я серьезно.
Продолжение темы утонуло, хлеба в результате он не привез.
В Париж он явился с тремя солидными чемоданами. Ну, один
одежда — ладно. Из другого он вывалил кучу подарков: игрушки детям, что-то (не помню) для жены и, видимо, для меня — хлебница
(без хлеба) собственного изготовления — тяжеленный, открывающийся-закрывающийся ящик из крепкого дерева. Ящик был покрыт
лаком с веселыми цветочками. Когда он открыл третий чемодан, мы
с женой напряглись. Гена стал выкладывать на стол: пачки с рисом,
гречкой, горохом, геркулес, банки свиной тушенки, кильки в томате,
«Завтрак туриста», бычки обжаренные — тоже в томате, сухое молоко,
в металлической банке растворимый кофе и т. д.
— А соли нет? — спросила жена.
Гена с испугом: Вот черт, соль-то я и не взял. Надо было, да?
Жена: Гена, ну зачем всё это тащили… что ж тут, продуктов нет?
— Ну я ж не знаю, я же тут в первый раз, в Западной-то Европе.
Да, умел Гена широтой своей мир удивить. Забегая вперед, вспоминаю. Года это через три было.
Прибарахлившись немного, Гена приобрел отечественной марки
автомобиль и по некой надобности ездил в Тулу. На обратном пути
решил завернуть в ту самую деревню, находившуюся на полпути, где
у него оставалась старушка тетка. Проведать. И опять тот же вопрос —
подарок? Что б такое тетке привезти, чтоб она обрадовалась? И вот…
290
бросив на трассе машину, Гена по-птичьи, напрямки через поля, овраги, километра два будет, лез, как лось, утопая в сугробах, где по колено, а где по пояс (зима выдалась снежная), тащил на плечах сверкающую, металлическую, тридцатилитровую бочку Heineken, пиво.
— Да что ж я с ней делать-то буду — тетка, глядя на подарок.
— Пить, что же…
— Спаси Господь, я и в свое-то время не пила.
— Гости придут…
— Да какие гости. — В деревне зимой оставалось несколько ста-
рух, десятка не наберется, да полтора мужика, инвалиды.
Однако клич был брошен во спасение ситуации, и с разных концов деревни потянулись кто с чайником, кто с кастрюлькой, а у кого
и крепкий чугунок. Кривоногий с палкой инвалид со слезящимися
глазами, робко ступая меж сугробов, вспоминал лихие свои годы,
прикидывал: «Тогда самовар бы взял, а теперь, разве дотащишь» —
и сжимал в кармане маленькую алюминиевую кружку.
В Париже, как всякий турист, Гена разевал рот перед достопримечательностями. Нравились ему всякие кондитерские вкусности —
спиртного он не употреблял — и обилие замечательных табачных из-
делий. Говорил он со всеми по-русски, ничуть не заботясь, что его не
понимают. А у женщин пользовался успехом и без языка.
В «Табаке» смазливая молоденькая продавщица сразу стала за-
зывать в гости, на ужин.
— Да, Гена, — говорю, — все парижанки у твоих ног.
— Челентано — что ж ты хочешь…
Надоевшее до оскомины, слышал он это множество раз от мо-
сковских барышень. Я присмотрелся — действительно похож, хотя
наглые глаза, в отличие от итальянца, торчали незабудками и вокруг
лысины нимб светло-русых волос. И комплекцией раза в полтора
он превосходил актера. Последнее больше всего уводило от образа
двойника.
И конечно же ему нравились магазины. С интересом рассматривал он витрины, особенно глядя на штуковины, применение которых
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]