Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Рассказы (И все-таки интересная это штука — жизнь…)
.pdf
20. Саммит 181
решившие прочно заселиться в деревне; вместе дополняя друг друга
являли несомненно гармонию: она непомерно толста и криклива,
он — худая, длинная жердь, молчаливый, как камень, ну а сынок их,
поскольку был еще мал, в кого удался, сказать было рано — был про-
сто жутко плаксив.
— Это как это ссыт, залезает, что ли, в пруд и ссыт?
В пруд наш с бугристыми берегами — с первого взгляда видно —
не влезет ни одна корова, ноги переломает.
— Нет, но вот дожди когда…
Валентин смешался, тут вразнобой, но разом зашумели со всех
сторон.
— …Это — те не колхозные времена, щас либерализьм, демокра-
тия, а коровы всё и будут раскорячиваться где захотят… — Ага, при
демократии, значит, коровы в туалет ссать ходить будут… — Да вообще запретят, как куренье на вокзале… — Нет, Танька, ты теперь
с бумажкой за коровой ходи, как увидишь лепешку, бумажкой сразу
подцепила и в мешок, так с мешком и ходи… — Ребенок погулять
выходит, а тут пироги коровьи… — Вот когда на твой английский газон, который ты заведешь, корова накладёт, тогда и приходи жало-
ваться… — Не, Тань, надо тебе породу коровью менять; заведи как
у Инессы — экологическую.
Под хохот напряженность пала, и все почувствовали себя как на
веселом празднике
Сад у Инессы один из самых больших в деревне. При родителях
по всему саду старые яблони, по весне как нарядятся белыми облаками и стоит над ними пчелиный гул, осенью раскрасавицы-плоды гирями гнут до земли ветки. Скашивали сад редко — пока основательно
не зарастал сочными травами, полевыми цветами, с бабочками, шмелями, а по ночам так трещали кузнечики, что пропадал сон. В конце
сада поместилась веселая березовая рощица, и черными пирами-
дами торчали из нее елки. По осени там собирали грибы.
Когда родители перешли в мир иной, Инесса жизнь повела по-новому. И роща, и яблоки были выдраны с корнями и на всей площади
сада был наведен «английский газон». По стриженому полю гуляли
пластмассовые коровы, числом две, в натуральную величину, стайкой
182
кудрявые бараны. В центре поля расположился резиновый бассейн,
метров пять в диаметре, в бассейне плыли пластиковые лебеди. При
входе в дом пристроились два больших лабрадора с розовыми языками, с собачьими добрыми улыбками задрали морды, встречая мнимого хозяина. Постучишь по макушке такого пса, и звенит, как от
опрокинутого пустого корыта. В углу спиленная наполовину береза
(столб), на ней установлено пластмассовое же гнездо и в нем навеки
застыли в игривой позе — один клювом в небо, другой вниз с поджатой одной ножкой — два белых аиста. Ну и по мелочи еще, где-то
рассыпаны стайкой желтые цыплята и т. д. В общем, жизнь в саду
бьет ключом. Правда, Инесса обязательно положила еще приобре-
сти — видела во французском журнале — пару штрумфиков (гномики
по-русски): улыбчивые такие белобородые старички в красных колпаках, неутомимые труженики, весело катят ручные тележки, из ко-
торых торчат охапки цветов. Напасть на такой товар пока не удава-
лось, но со временем обязательно приобретет.
Мнения разделились. Сторонникам традиционного уклада виделось лениво ползущее перед домами деревенское стадо, и пахло
от него стариной, теплом и уютом — покоем. Прогрессивное крыло
вглядывалось аж в космическую пустоту.
И Валентин уже видел (глазки его как-то сладко затуманились
и дыхание стало реже) на краю деревни у старого дуба изящное стеклянное строение с красной эмблемой М. Как ступает он по сверкающей мраморной платформе… А тут к нему: «Do you speak English?»
К сожалению, приходится обнаружить, что он ни бум-бум, но те уже
на ломаном русском, справились и бумажку с адресом ему подносят.
— Ага, это вам, значит, вверх по эскалатору и сразу налево, а там
-й Мамоновский переулок (Мамонов — житель нашей деревни, художник) до конца, затем выходите на Зуровскую набережную (Зур —
житель деревни, легендарная личность: две трети жизни на ударных
комсомольских стройках — по лагерям. В перерывах между посадками, на побывке, в аккурат на сезон — неизменно пастух деревен-
ского стада), потом через Дмитриевский мост (Дмитриевский тоже
наш житель, по лагерям пребывал значительно меньше, но тоже
20. Саммит 183
могуч: сумел побороть зависимость от тяжелых наркотиков и перешел исключительно на «Матюшинскую» — это деревня наша зовется так — Матюшино; мастерил мостки через многочисленные
ручьи и канавы и возил девок на грузовике на гулянки), а там сразу
направо, вот и будет вам Аркашин тупик. (Аркаша — тоже наш жи-
тель, художник тоже, к нему, видать, и направлялась кучка разнопе-
рых иноплеменников.)
Мосты… да, мосты — это песня. Деревня наша располагается
двумя параллельными улицами, именующимися просто «сторонами»
(одна сторона — другая сторона), по бокам длинного оврага, перегороженного плотинами, образующими каскад прудов. Так вот, старые,
заросшие плотины были дублированы мостами на массивных опорах
с сетчатыми чугунными кружевами. Ну прямо Нью-Йорк, с цепью мостов через East-River. А чуть поодаль на бугре доминантой высится Государственная библиотека имени главного нашего интеллектуала…
— Да в поле пусть хоть усрется твоя корова, — орет толстуха.
— Она и так весь день в поле.
— Да, а дворец-то ее под носом у нас, а с дождями и в пруд всё
течет.
— Так, всё, — треснула Августина Сидорова начальственным ку-
лаком по невидимому столу своего кабинета. — Прекратили…
И тут, черт ее знает, что и сказать. Не очень-то была похожа эта
новоявленная госпожа на радетеля крестьянской жизни, но в словах ее звучала простая и ясная мысль. То ли выскочило на миг ее кре-
стьянское происхождение (в совсем недавнем прошлом сама она си-
дела под коровьим хвостом и дергала за коровьи сиськи и звалась
она тогда просто Густей, и торговала молоком), то ли ловко умела раз-
вести мосты, избавиться от ненужных конфликтов?..
— Как же это раньше в каждом доме была минимум одна корова,
да штук по пять овец, кое у кого еще козы и по два раза в день стадо
это прогоняли по деревне, и я что-то не помню, чтоб скотина мешала
кому-то жить. Корова пусть сама выбирает, где ей лепешки класть,
пока мы еще живем в деревне. А вам, молодые люди, скажу: не с этого
вы жить в деревне начинаете.
184
Через три года.
В деревне не стало последней коровы Милки. Хозяйка ее крепко
разболелась ногами, оставила свое хозяйство и перебралась к до-
чери в город. Дом выставлен на продажу: покинутый с пустыми глаз-
ницами, зарос бузиной и крапивой. Талибы внезапно исчезли, как
и появились. Комсомольский задор Валентина вопреки законам природы с годами прогрессирует. Деревенская жизнь Татьяниных со-
седей не получилась, вернулись в город. Но летом они тут. Строительство солидного дома застряло на прежнем месте, и кусок толя,
свисавший с одного крыла крыши, как у мертвого рука, упавшая
с кровати, так и висит. Правда, успели обнести себя глухим стальным
забором, за ним и происходит вся ихняя жизнь. За всё это время я видел их только раз, проходя мимо — вместе стояли они у стальной
своей двери, обсуждая устройство нового замка.
Августина Сидорова уволена со своего поста по случаю возбуждения в отношении нее уголовного дела по причине незаконной
торговли окрестными землями. Правда, неминуемый (по идее) суд
погрозил лишь пальчиком. И по-прежнему самый лучший в поселке
дом величественно торчит из-за забора, и по-прежнему подъезжает
к воротам роскошное авто.
Остается лишь загадкой — по-прежнему ли возит Августину Сидорову личный шофер или сама выучилась влезать за руль.
Пятница
21
Он явился прямо в окно и, спрыгнув с высокого подоконника на пол,
стряхнул с себя порядочный сугроб снега. Маленькая улочка на московской окраине: деревянные домики с бутафорскими башенками,
старые липы, подслеповатые фонари, свет на снегу от них загадочно
тепло-бурый. Дом обступили березы, корявые — городские. Скри-
пучая калитка. Дом большой, два этажа, пять-шесть комнат. Две самые большие я снимал под мастерскую, одинокая хозяйка ютилась
в одной самой маленькой. Остальное пространство было завалено
непонятным хламом. Встретить Новый год я скромно пригласил
двух-трех друзей. Но они углядели в этом грандиозное загородное
мероприятие (пьянку), растрезвонили налево-направо, и -го числа
под окнами у меня образовалась стоянка такси. Машины шныряли туда-сюда без перерыва. Гостей набилось полный дом. Появилась даже
елка. Сбоку кто-то прицепил кусок цветной бумаги (украсили), а под
елку посадили неизвестно откуда взявшуюся куклу — голого пупса
с прилепленной ватной бородой. Дом ходил ходуном, имели место
и пляски, и даже спортивные состязания. Двое: один маленький, коренастый, другой длинный, худой — решили схватиться в кулачном
бою. Раздался круг, и они с удовольствием голыми руками стали лупить друг друга по морде. Но пострадало в этом бою третье лицо. Из
соседней комнаты в этот момент вышла мощная дама. Кстати, о даме.
Еще в начале вечера, когда она появилась в дверях, стоявший рядом
со мной приятель сказал: «А вот эту особу я просто боюсь — это жен-
щина-удав». Она рассекла толпу солидным бюстом и подошла прямо
к нам. Кинула привет и сказала, указывая на приятеля: «Вот кого я из
всех тут присутствующих хотела бы удавить, так это его». И ткнула ему
в живот пальцем. Мы еще с минуту стояли молча, разинув рот; вот
уж действительно не в бровь, а в глаз. Так вот, входит она в комнату
186
и видит «безобразную» сцену (она ж не знала, что это спортивное со-
стязание). Сзади схватила длинного, пытаясь его скрутить; кричала
при этом, что если он (длинный) немедленно не прекратит свои дикие
выходки, она знать его больше не желает. Но тот вырывался, не упу-
ская взгляда с противника. Дама была крепка, но он изловчился, вы-
рвался и при этом наотмашь, не глядя рубанул пустоту. Но удар пришелся ей по руке и сломал указательный палец. Вокруг потерпевшей
сгрудилась кучка спасателей.
— Лед, лед — быстро приложить лед.
Льда не было.
— Ну принесите же кто-нибудь снега!
Один какой-то со счастливым лицом притащил ведро снега.
— Куда сыпать?
— Что это? — не поняла спасательница.
— Просили же снега…
— Идиот…
Потом она долго ходила со странным гипсом и с любым встречным проклятьем поминала обидчика. И вот в самый разгар праздника в окно и явился Пятница, так называли мы его между собой.
По пьянке можно было подумать, что явился Дед Мороз. Тут кто-то
кому-то:
— Знакомьтесь — великий художник Владимир Пятницкий.
Пятница вытянулся струной, манерно задрав длинный прямой
нос, отрезал:
— Первый в Москве!
Дом все же не разнесли, устоял. Наутро оставшиеся из гостей
топтались по углам, в себя приходили. Один, крупный, богатырского
вида, одетый уже — в овчинном тулупе (тулуп ассоциировался с медвежьей шкурой — подходило к его образу), мрачно ходил по комна-
там, искал шапку.
Шапки не было. Уставший, грузно опустился на диван, между ног
тяжелые руки, голову тоже уронил вниз, горько заключил:
— В твоем доме у меня пропала шапка и жена…
Жена его точно (пышная тоже дама) все хохотала с каким-то суб-
тильным типчиком. А потом основательно кто-то заперся в туалете.
21. Пятница 187
И когда блокаду эту прорвали, мне показалось, что из туалета вылезла пышных форм дама и тот самый хохотун.
— В шкафу посмотри.
— Да разве она в нем поместится?
— Да я про шапку…
— А… — протянул несчастный. Володя Пятницкий был озабочен
на свой манер. У него исчезла вена! Я ничего не понимаю в этих делах,
но он решал этот вопрос так. Он ходил от одного к другому, спрашивал, какая у кого группа крови. Оказалось, никто ничего не знал про
себя в этом плане. В конце концов он остановился на перепуганном
парнишке, бледном как молоко и почти такими же белыми, чуть жел-
товатыми волосами. Он тоже не знал свою группу.
— Да черт с ней, — сказал Пятница. — Давай какая есть. — Дальше он всадил шприц ему в вену и произвел забор крови, затем вылил ее в тарелку. Досмотреть процесс до конца мне не удалось, звонили в дверь. Это были менты. И главное, их было много. Прямо
спецоперация какая-то. Не хватало только положить всех на пол.
Впрочем, в те хлипкие времена не было еще такой моды. Старший
раздавал команды, и те закрутились волчками по дому. Пятница
в этот момент производил свою операцию. Медленно, не отрывая
глаз, он давил шприц, и казалось, поршень никогда не дойдет до нулевой отметки.
— Колешься, зараза?! — подошел старший и стал наблюдать.
— Колюсь, — безразлично, не отвлекаясь на пустое, ответил
Пятница.
Мент терпеливо ждал. Пепел с его сигареты упал в тарелку с кро-
вью. Но вот резиновый жгут отлетел от руки, Володя, довольный, рас-
слабился, и мент скомандовал:
— В машину…
— Там чердак еще, — доложили.
— Осмотреть, быстро!
В доме ничего не нашли, но всех погрузили в машины (машин
было аж две, одна многоместная) и повезли в участок. Выходя из дома,
столкнулись с входящей хозяйкой. Она гуляла праздник у подруги,
и теперь вместе они возвращались домой. Их замели тоже — до кучи.
188
А там что?.. Опросили всех и выставили за порог. Ментам, ко-
нечно, стало ясно, что вперлись они не в те двери, но надо же было
сохранять лицо, потому добросовестно опросили всех. Когда же дело
дошло до Володи, разглядели, что он уже в другом мире, и решили
оставить его до утра. День следующий выдался выходной или еще
как-то там, и следователь в тот день отсутствовал. Пришлось дожидаться еще день, до понедельника. И менты решили попользоваться
ситуацией с толком.
— Ты ведь художник, так? Мы тут, значит, стенгазету делаем, так,
может, подмогнешь, нарисуешь чего-нибудь; тебе тут все равно до
завтра париться. — Появился большой лист бумаги, краски. Володя
взялся за дело с удовольствием.
И вот пятницкие фантазии заплясали на милицейском листе. В ка-
бинете за столом сидит милиционер с большой звездой на погонах.
А с плаката, что на стене, смотрит строгими глазами комсомолка,
предупреждая: БУДЬ БДИТЕЛЬНЫМ! Но из-за плеча ее крадучись высунулась другая ехидно-мерзкая физиономия, вроде как из-под маски вылезает и тянется преступной рукой прямо из плаката, и холод-
ное железо пистолета уперлось в висок генерала. И тут с края листа
(одна нога осталась за кадром, другая выкинута вперед) наперерез
бросается молоденький милиционер, лейтенант, видимо, или даже
сержант, и видно, как через мгновение он ловким милицейским прие-
мом сокрушит преступную длань. По середине листа Пятница оставил
совсем узкую полоску для заметки, получилось что-то вроде границы,
за которой развернулась другая картина — веселая, этакая мили-
цейская пастораль. На парковой лужайке — дивно красивый фонтан
с павлинами. Хвосты разукрашены радужными камнями, а головки
сияют золотом. Но по центру фонтана плывет безобразное корыто,
в нем развалился отвратительный тип. Руки закинул за голову, кепка
на лицо и папироска такая, наглая, дымит из-под кепки (вся, навер-
ное, изжеванная), и ноги свои отвратительные босые с суковатыми
пальцами выставил напоказ — задрал на борт корыта. Ну, хулиган.
И рожа такая мерзкая, пьяная… В общем из тех, кому не место в на-
шем обществе. Но правоохранители уже тут как тут. Трое милиционе-
ров баграми вцепились в корыто и тащат к барьеру. Сияет и солнце,
21. Пятница 189
сияют и лица отдыхающих граждан. Но непонятно даже для самого
Пятницы: из кармана одного из милиционеров высунулся и хихикает
маленький чертик. Наутро Пятницу допросили и отправили с Богом.
А еще через день он опять явился в ментовку и заявил, что должен за-
кончить начатую работу. И просидел там еще целый день. Ну и что —
скажут — за достижение такое великое? И всего-то — нормальное
проявление для настоящего художника. Так и должно быть. Всегда
и со всяким. И часто ли это происходит? К сожалению, наше время все
больше изобилует обратным явлением. И сразу вспоминается другая
история. Был среди знакомых моих художник… ну, скажем так: особого восторга от его искусства я не испытывал, но был он для меня
таким, что ли, примером творческой чистоты, какого-то даже духов-
ного величия и в работе, и в самом образе жизни: нравственным критерием, если хотите. После каждого визита к нему выходил я из дома
очищенным, каким выходит верующий из церкви. И вот в очередной
такой заезд показывает он мне картину (он любил показывать, показывать все, что у него есть, лишь бы смотрели). На картине десятка
два-три заковыристых элементов, но все лишь слегка намечено, чтоб
только сюжет уловить было можно. И размер немаленький, в общем
работа в самом начале. Сюжет был любопытный, и я сказал, что может
получиться интересная вещь. В ответ я услышал следующее:
— Может, конечно (лицо при этом выражало муку), но ты же видишь, сколько тут еще работы… — Он взял холст и поставил лицом
к стене.
— Если вот закажет кто, тогда закончу. А так, совершать такие подвиги… это, знаешь, уж слишком — это не для меня.
Больше с этим человеком я никогда не встречался. А про Пятницу… Я думаю, сколько сейчас разных людей хотели бы увидеть его
этот «ментовский» шедевр?!
Свадьба в Рис Оранжис
22
«Всё ребята, смерть моя едет — жена», — обреченно вздыхал худож-
ник. Без малого двадцать лет Петя живет один. Даже в самых невинных отношениях с дамами замечен не был. Да и вообще, кроме своей
работы нет для него ничего. Прозрачная кожа обтянула граненые
скулы, и вся фигура, как суковатое дерево, таращится углaми. Только
в глубоких глазницах живой блеск. И тут точно можно сказать — ис-
тинно духом одним живет человек.
В прежней жизни, в Минске, Петя был (трудно даже представить)
комсомольским боссом. Обычно на таком месте оказывались либо
природные командиры, готовые поучать, вразумлять каждого встречного; хлебом не корми, не пои пивом — дай покомандовать, либо карьеристы, бездари и прочие говнюки. Петю в таких грехах заподозрить
трудно, просто он настолько был правильный, ответственный во всем,
то есть больше чем педант, что кому же еще и поручить добросовестно
везти бессмысленный воз. И вот, как представитель уже молодой пар-
тийной номенклатуры по комсомольской путевке оказался Петя в бур-
жуйском Париже. Здесь он вдруг по-настоящему вспомнил, что он художник; каждый камень, казалось ему, кричал тут о подвигах великих
творцов, и он решил остаться в этом городе навсегда. И румяную до-
бродушную жену, и роскошную по тем меркам квартиру в центре города, и (странно было потом вспоминать) так ловко начавшуюся было
карьеру — всё это он оставил в прежней жизни и зажил жизнью новой, которой недавно совсем не мог даже представить.
Всё имущество его помещалась в небольшом мешке — рабочие
материалы, всё остальное на себе (много ли надо человеку, который
так много бросил). Поначалу терся по случайным углам, затем прино-
ровился жить по многочисленным скватам — этаким колониям бездомного люда, в основном творческого толка.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]