Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Рассказы (И все-таки интересная это штука — жизнь…)
.pdf
29. Signature 231
голодными оставить, и друзей предать. Сердце художника опять
дрогнуло, и в дождливый вечер, согнувшись, отправился творец
клеймить свой труд.
— Ну раз уж не может существовать без подписи так полюбивша-
яся вам с важной дамой картина — извольте, распишусь.
Взял со стола острейший как бритва нож для резки бумаги и…
во всю картину полоснул пять букв:
T I T O V
Эстетика такого
30
Мне не раз приходилось наблюдать сморщенные лица людей при
виде мелькающего перед глазами унылого пейзажа, допустим из
окна поезда, ползущего по городским окраинам. Непонятного свойства строения, трубы, склады, брошенная фабрика, театральным за-
дником полоса новостроек… и пустыри, столбы, заборы — заборы,
заборы, заборы.
Иной даже сморщится, мысленно плюнет, отвернется.
Потом потянутся вереницей километровые нитки товарняков,
стоящих на запасных путях — обуглено-ржавая зелень, обгоре-
ло-сизый, некогда бывший красным сурик, вдруг один какой-то вагон вспыхнет небесной лазурью (на миг глазам сделается больно) —
и опять в ржавых потеках пузатые цистерны. Рельефная бетонная
стена сплошь исполосована граффити: СПАРТАК ЧЕМПИОН, ЕЛЬЦИНА
К СТЕНКЕ, ЛЮСЯ, НЕ ДАШЬ — УДАВЛЮСЯ — общественный рупор, народное творчество, музей современного искусства под открытым небом. Засуетились под стеной, выползая из картонных коробок, двое
бомжей, проснулись.
И вот тут, черт его знает, может субъективные мои эстетические
нормы мешают понять такой негодующей реакции. По мне, так всё
едино, на что солнце ляжет: дома, заборы, кучи строительного мусора,
щуплое деревцо, непонятное бетонное сооружение без окон и дверей; в бесконечном разнообразии красит всё в тончайшие цвета, бро-
сает прозрачные или тяжелые, наоборот, синие, черные тени. Так же
таинственно таят в сумерках нелепые коробки городских районов,
как и вершины девственных гор. А в летний вечер последний луч сядет жарким пятном и тут же на глазах тает, заплывает сединой, как
вот толка
30. Эстетика такого вот толка 233
раскаленный металл, теряя силу, — светится изнутри. Не сразу и заметишь, что красота эта пала на кособокий забор.
А что касается самих объектов, то и тут у меня своя «странная»
мерка. Незатейливые постройки, лепившиеся обычно возле станции
небольшого городка или поселка; бесформенная площадь, по которой ветер гоняет пыль, пара облезлых автобусов, сонные бродячие
собаки, да еще несоразмерно тяжелые скрученные провода лезут
из крошечной будочки, крашенной в голубой цвет, к покосившемуся
столбу. Никто не создавал тут никакого ансамбля, всё тут выросло, как
грибы по мере надобности. К скромному магазинчику с кратким, как
безапелляционный факт, названием ПРОДУКТЫ прилепил свою точку
сапожник. Автобусы (– маршрута) потребовали билетную кассу да
зальчик для ожидающих. Толпится народ — в самый раз, значит, поставить тут кафешку. Как бы за компанию появляется хозяйственный
магазин — попил пива — зашел гвоздей купил… Прямо на улице из
корзины тетка продает горячие пироги с капустой, с мясом и сладкие
с творогом. Пиво мужики устроились пить на деревянных ящиках, выставленных на улицу — в кафе жарко. Бывает где-нибудь в сторонке
образовавшаяся, с весны до осени непросыхающая, лужа, в которой
возятся гуси. Или клумба с самыми банальными, как на матрешке,
цветами. Так же появляется почта, банк, прачечная. И на Новый год
само собой нет лучшего места для новогодней елки. Вот так и появ-
ляется площадь, без всякого плана.
Обычный уголок захолустья, но как близко всё тут сцепилось
с природой, сколько очарования в этой сентиментальной простоте,
какого-то уюта и даже тепла.
Красота, она повсюду, куда глянет солнечный свет. Апрельская
слякоть… Небесная синь падает в рыжие лужи, теплое и холодное,
пожирая друг друга, переливается, как перламутровая раковина или
шейкой сизого голубя. Тот сизарь — одно слово, иной раз от заплеванного асфальта не отличишь, а повернет шейку — и вспыхнет солнечным спектром радуга.
Или вот бруклинские закоулки. Брошенные фабричные корпуса — закопченный с сединой кирпич, искореженные металличе-
ские заборы, увитые колючкой, загребли кучи мусора, и дико орущие
234
граффити, выпучив глаза, показывают язык. Машина без окон, без
колес выпустила из-под себя метровые сорняки. Красный дом лезет
прямо из-под моста, а может и мост засадили, не обращая на него
внимания. На крыше сарай-самострок с забором, с деревьями. Ме-
сиво следов обитания, и, глядя из космического далека, видится всё
это частью природы, столь же прекрасной, как девственный лес.
Или вот еще.
Остановился, невозможно оторвать глаз — подлинная нерукотворная красота.
— Да идем же, надо же, засмотрелся! — ворчит жена.
— Да подожди…
С сыном они недовольно топчутся на месте, ожидая, когда
я нагляжусь.
— Ну, чего там еще — это уже сыну ждать невмоготу.
— Да вот отец на бордель засмотрелся, оторваться не может.
— Какой бордель?
— А что же ты думаешь — это библиотека?
Я чуть сместил взгляд — новенький сладко-оранжевый фасад;
на больших дверях из черного стекла изгибались яркие под золото
металлические задницы.
Я же залюбовался торцом того здания. Некогда плотно-фиолетовый подвыгорел, полинял от ветров, дождей, городской копоти, и полезла зеленоватая плесень — светилась на фиолетовом, как фосфор.
Поперек торчали сгнившие деревянные балки, но уже густой темной зеленью. Во французском языке есть такое понятие в определении цвета — cassé — сломанный то есть, нечистый. Вот этот зеленый
я как раз и назвал бы сломанным. А часть стены покрыта черной смолой, она тоже подвыгорела на солнце, приобрела бархатистый оттенок, и по ней метровыми розовыми буквами неведомое мне испан-
ское слово.
Красотища необыкновенная…
Мотаясь по южноамериканским городам, каких только чудес не
насмотришься. Гиганты деревья вечнозеленые, да еще улеплены пышными цветами; красными, желтыми, оранжевыми, синими. Птицы диковинные. Пышные дворцы в Буэнос-Айресе, и маленькие домишки
30. Эстетика такого вот толка 235
фольклорные, выкрашенные во все радужные цвета. Храмы — пом-
пезные великаны или белоснежные малышки под рыжей черепицей
с Богородицей на крыше. Всё, всё красиво, всё удивительно. Но всего
удивительней и краше — городские фавеллы.
Там проявление жизни напоказ. Видно, из чего и как сотворена
крыша над головой, чем живут люди. Похожие на ящики домишки,
как птичьи гнезда сотнями и тысячами лепятся друг на друга. Красный кирпич, перемазанный цементом, являет собой рыжевато-серую
кашу, что-то вроде высохшего сена или потемневшего дерева — монохром, и вдруг где-то влепили ярко-синюю, бирюзовую дверь, а там
окно изумрудное, а там вот красная почему-то, пожарной краской
выкрашенная стена. И мигает серая каша разноцветными фонарями.
А бывает и на такой манер. Выезжая из города (тащились еле-еле
в жуткой пробке), из-за закопченных грузовиков вырос неожиданно
холм ровной пирамидальной формы пестрых, ярких строений: жел-
тые, синие, оранжевые, зеленые, фиолетовые, бирюзовые и тем-
но-ультрамариновые, и вроде как специально для контраста кое-где
черные. Не знаю, видел ли такое Матисс, но думаю, у него потекли бы
и слюни, и слезы.
А вокруг всё то же потемневшее дерево. И те и другие чарующе-прекрасны. Видать, прошелся по ним глаз Божий и осиял своей
красотой. Я не вникаю тут в социальный вопрос такого явления —
красиво… и отвернуться от увиденной красоты не могу.
Да, меня завораживает красота распада. И не меня одного. Венеция вот тоже заставляет любоваться своим гниением. Ее, правда,
подправляют (исподтишка, незаметно), чтоб продлить агонию, не то
давно б исчезла, но аккуратно, чтоб следы тлена налицо — это уж
вынь да положь! Значит, есть люди, тоже считающие это красотой, это
вселяет в меня надежду, что не совсем, значит, я сумасшедший, зна-
чит, можно видеть и так.
Нерукотворная красота сильна неповторимостью, и кособокие
лачуги хороши, как лесные грибы. В Центральной Франции по скали-
стым холмам — древние деревушки: дома из тесаных крупных кам-
ней под черной черепицей, чаще не фабричного производства, а из
тех же, только черных колотых камней. Грубовато-корявые черные
236
плиты подернуты, а где-то и густо обросли желтоватым мхом, и кажется, что дома поднялись из того же каменного грунта, на котором
стоят. Будто прошел дождь и вот как почки взрываются молодой листвой, так камень местами набух от влаги и вырвался вверх этими до-
мами. Тут уж не гармония с природой, а сама природа, как она есть.
Понятно, что в роскошных особняках, настроенных вокруг нашей
деревни, жить удобней, и я не знаю, что с этим делать, но вижу, что
они лишены того трепета, тихой живой красоты, значит и этой самой
гармонии с природой, которая живет в неказистых, хроменьких старых деревенских домах. Ни один не похож на другого (но выдержан
стиль). Несовершенны и углы у такого дома, и параллели расходятся
вкривь и вкось, и окна, бывает, глядят в разные стороны, и заборчик
живой — танцующий, а вместе — ГАРМОНИЯ.
Дерево красиво тем, что ни одной веточки нет ни прямой, ни
одинаковой; ни одного листочка, похожего на другой. Представьте
идеальное дерево, если такое сотворить. Идеально выточенный
ствол, абсолютно одинаковые ветки под единым углом строго-рав-
номерно увеличиваются книзу, покрыты вырезанными по одному
трафарету листочками. Не сядет на такое дерево птица и насекомые
по нему не поползут, и сами вы не усядетесь под таким деревом откупорить бутылку пива в жаркий день. Думаю, даже и собака не при-
строится под таким деревом поднять ногу.
Гниль
31
Умер Эдуард Лимонов. И вот диктор, журналист или кто он там, осве-
щает по ТВ это событие: жаль, нет лица говорящего, вещает за кадром,
вкратце пересказывает биографию писателя. И тут, как уже стало делом
обыденным — бесцеремонная липа. — «Но ведь так выразительнее!»
Из-за кадра — «…его лишили гражданства и выкинули из
страны».
Не врал хотя бы из уважения к тому, о ком говорит. Лимонов уехал из страны добровольно, как и вся основная масса эмигрантов.
Уехал покорять мир.
Заметим, что чаще, наоборот, власти чинили отъезжающим всякие препятствия, дабы меньше уезжало и отъезжантам (не всем, но
многим) приходилось еще делать стойку на голове: всевозможные
акции, чтоб спровоцировать власти побыстрей избавиться от них.
Иные добивались выезда годами.
Лимонов ничего не добивался, просто уехал, и всё, спокойно.
И гражданства его специально никто не лишал. По заведенному тогда
правилу отъезжающий сам должен был отказаться от гражданства
и даже заплатить за это некую сумму. А лишение гражданства практиковалось в исключительных случаях и имело место для лиц, оказавшихся за пределами страны с гражданством или, как Солженицына,
одновременно с высылкой. Повторяю, случаи эти были исключитель-
ными и принимались такие решения на самом высочайшем уровне.
Кстати, после прецедента с Солженицыным размечтались о такой
судьбе немало деятелей, что засматривались на Запад, пуская слюни.
Возможно, этот болтун элементарно неграмотный, тогда место
ли ему в профессии? А если врет намеренно — остроты темы ради, —
то тогда он «истинный профессионал». Смотрим, что пишет сам Ли-
монов по этому поводу.
238
Вопрос: А Вас что, советского гражданства лишили декретом?
Лимонов: Ну нет. Много чести такому, как я. Я был для них рядо-
вым антисоциальным элементом. Это БОЛЬШИХ СВОИХ людей лишали гражданства торжественно с китайскими церемониями. Декретом Верховного Совета. Солженицына, Ростроповича… Я выехал
в толпе народа.
На следующий день тот же или другой словоплёт вещает (тоже
из-за камеры) о преследовании Лимонова КГБ и, как следствие, на-
сильной высылке из страны. И тут же, у таких одна рука не знает, что
делает другая, сообщает: проблема с КГБ была одной из причин отъ-
езда. Тоже стандартное клише. «Причина уехать» никак не вяжется
с «насильственной высылкой». Дальше. Этот лентяй не удосужился
даже заглянуть в биографические данные (это говорит вообще о до-
стоверности его слов), сообщает, что родился писатель на Алтае —
Лимонов родился в Нижегородской области. Ладно, ошибку может
сделать всякий. Вопрос в подходе: какая разница, где родился, преследовали — не преследовали, высылали — не высылали? — главное,
чтоб образ был крепкий! Не сказать о преследовании, говоря о ЛИЧ-
НОСТИ: просто выйти из тренда, как теперь говорят. Вот он — современный образ человека из прошлого. Жертва репрессий — это же так
красиво, образно, это даже культурно. И что за биография без этого
человека тех времен.
Лимонов говорит, что его пытались привлечь к сотрудничеству,
т. к. он общался с большим количеством известных людей. Он отка-
зался. «Тогда, — пишет Лимонов, — я получил предложение покинуть Россию, что я и сделал вместе с женой в следующем, году».
ПРЕДЛОЖЕНИЕ! — он получил, не приказ. (Любопытно, что позже,
живя на Западе, Лимонов сокрушался, что эти «тупоголовые» не обратились к нему за помощью, не рассмотрели в нем такого ценного
агента влияния.)
Это была обычная практика всесильного ведомства заниматься
подглядыванием в замочную скважину за неординарными людьми,
главным образом творческого толка. Для этого существовал соответ-
ствующий отдел, который после перепрофилирования организации
и был упразднен за ненадобностью.
31. Гниль 239
Мой случай
В г. мой приятель отправился в длительную поездку и лю-
безно предложил мне свою просторную комнату для работы. В ком-
муналке проживало четыре семьи. Люди были всё тихие, почти не
попадались на глаза. Кроме одной. Галина Александровна — не-
обычайно энергичная женщина, здоровая, горластая — терроризи-
ровала своих родственников и вела непрекращающуюся позиционную войну с моим другом. Впрочем, со мной (я существовал смирно)
была тактично любезна.
Однажды Галина Александровна позвала меня к телефону (общий телефон находился на нейтральной территории) и взгляд при
этом имела особый, заговорщицкий. В трубке сообщили, что звонят из
отделения милиции, участковый, и, т. к. я проживаю в данный момент
по этому адресу, просят (звучало всё вежливо), просят зайти, уладить
формальности. Это рядом, соседний дом, во дворе. По тогдашним за-
конам проживал я там на птичьих правах и улаживать формально-
сти правильно было всё же пойти. «Да-а-а, — подумал я, — Галина-то
Александровна, разлюбезная такая, настучала-таки. В чем дело? Казалось бы, я всегда… Да, но с другом-то моим у нее война… Да черт
с ней. Даже лучше, улажу всё, и будет всё по закону».
У входа в отделение сержант кинулся мне наперерез.
— Вы Титов?
— Я.
— Сюда, — показал на одну из дверей, — там Вас ждут.
«Надо же, — удивился я, — встречают…»
В кабинете было двое: — среднего возраста офицер, он стоял,
и за столом сидел молодой парень в элегантном модном костюме,
с галстуком в цвет американского флага. Офицер сразу вышел. Мо-
лодой расцвел в улыбке, вежливо пригласил сесть.
— Владимир Александрович, Вы уж извините, по телефону я назвался участковым — я из Комитета госбезопасности. У нас к Вам несколько вопросов. Вы популярный художник, большим успехом пользуетесь. Я, кстати, был на выставке, где Вы выставлялись. У Вас много
поклонников.
240
Когда он назвал себя, я мысленно наложил в штаны (интересно,
заметил он это или нет). Мальчишка, я и с милицией никогда не имел
дела, не считая случая, когда пришлось идти вызволять приятеля из
вытрезвителя. Будь я немного попросвещенней, мог бы молча раз-
вернуться и выйти вон. Но, как потом я не раз читал воспоминания
серьезных взрослых людей, все почти поступали именно так: демонстрировали благосклонную лояльность. Этот тип не счел нужным
даже показать свои документы. Назвался просто каким-то Игорем или
Сергеем — явно вымышленным. Вот, мол, видишь, я такой же простой
парень, как ты. Тебя буду, конечно, называть по имени-отчеству, а сам
я просто Петя, Вася, Миша.
— И домой к Вам поток посетителей, — продолжал Петя. — Вла-
димир Александрович, Вы не могли бы нам немного помочь? Подсказать, что за люди к Вам ходят, кто они?..
— Боюсь, помочь мне вам нечем: художник, как и актер на сцене,
фамилии у зрителей не спрашивает. Люди идут, я показываю картины,
кто они, меня не интересует.
— Жаль, жаль… А над чем работаете сейчас, интересно было бы
посмотреть. Это возможно?
— Да, пожалуйста, заходите завтра.
— Да что завтра, а сейчас нельзя?
— Нет, сейчас никак, я, знаете, работаю сторожем и сегодня как
раз дежурство.
— А к какому часу?
Ну прямо наседает!
— К восемнадцати.
— Ну так еще время-то…
— Перед дежурством я захожу к маме обедать.
— А зачем к маме, рядом великолепный ресторан «Будапешт» —
зайдем к Вам и пойдем обедать, я приглашаю.
Ну это уж он наглеет без меры.
— Нет, не успею.
— Да и не надо успевать, я сейчас позвоню вашему начальству
и договорюсь, Вас сегодня освободят.
— Нет, нет, нет — предпочитаю ходить на работу и обедать у мамы.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]