Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Рассказы (И все-таки интересная это штука — жизнь…)
.pdf
31. Гниль 271
была их лебединая песня — всё дудят в ту же дуду: бульдозеры, нонконформисты… — это всё, чем можно измерить их достоинство
в искусстве.
Да я и не стал бы об этом, время смоет всю эту накипь, да околовокругискусствавещающие никак не угомонятся, сеют вред. Я знаю,
зашикают на меня со всех сторон каркающие вороны: «Мерзавец,
крадешь у нас такую вкусную легенду». Вот именно легенда вам дороже самого искусства, от которого вы так далеки, т. к. смутно пред-
ставляете, что это такое. Ваше понимание искусства на уровне пони-
мания персонажа Вени Ерофеева, который пил краденый одеколон
в туалете, полагая, что это он пьет на брудершафт.
И чего тут долго доказывать. Вот слова российского коллекционера:
— Шедевры меня не интересуют, главное для меня свидетельство
времени, свидетельство бунтарского духа противостояния.
А мечта его большая — создать музей сопротивления. В детстве,
вероятно, мечтал стать историком.
А это уже коллекционер заокеанский. На вопрос, как он дошел
до жизни такой — увлекся искусством из России, — отвечает: оказавшись в Москве, его поразило, что в этой страшной, дремучей стране
находятся отважные смельчаки (по его понятиям, в России за самовольное занятие искусством отрубали руки), которые, прячась
от всего мира, копошатся, творят искусство. Коллекция его включает вещи, сделанные исключительно до г. — свидетельство
страшной этой эпохи. У руля в России встал ставропольский тракто-
рист — русское искусство потеряло для него всякий смысл, прекра-
тило существовать.
Кому-то покажется, что я хочу унизить русское искусство: совсем
наоборот, хочу чтоб люди, тянущиеся к искусству, нуждающиеся в нем,
прекратили смотреть в кривое зеркало.
В галерее
На первом году парижской жизни мы с приятелем гуляли по Ла-
тинскому кварталу, где в те времена практически все нижние этажи
сплошь состояли из галерей. На одной из витрин, на трехметровом
272
холсте, бешеная перспектива уносила, всасывала в себя затейливую
форму, не совсем ясную — скорее всего просто тяжесть земли, и по-
ражала мощной энергетикой. Решили зайти.
В глубине зала небольшая комната — бюро, дверь открыта так,
чтоб видеть посетителей. Услышав нашу речь, элегантная, немолодая,
строгая дама поднялась нам навстречу.
— Вы русские, откуда?
По ее акценту было ясно, что родилась она уже вне России.
— Из Москвы.
Хозяйка пригласила в свою комнату — чай, кофе?..
Взяли чай.
И сразу расспросы про Москву, Питер-Ленинград. Ей конечно же
с первого взгляда было ясно, кто мы, но она не спрашивала, мне это
понравилось. Ее интересовали не мы, интересовала Россия. Как выглядят русские города, бывали ли мы в Сибири, на тихоокеанском
берегу. Из наших рассказов она как бы хотела представить себе величину России, а может, даже величие. Потом рассказывала о своей
галерее, «лучшая в квартале» — говорила она; сколько лет она рабо-
тает и кто из великих висел на ее стенах.
Приятель мой не удержался, ввернул вопрос совсем неуместный.
Она так интересно рассказывала — он всё испортил:
— А с русскими современными художниками Вы работаете?
Она сразу напряглась. Через паузу:
— Да, ко мне часто заходят русские художники. Но вы знаете, они,
конечно, славные ребята, они там в России боролись с советской вла-
стью, но! — ведь все они не художники, они — РЭ-ВО-ЛЮ-ЦИО-НЭРЫ.
А я работаю с искусством…
Двадцать лет я работал с парижской галереей. Жан — хозяин галереи, периодически наезжал ко мне, наблюдал за работой. Раз он
увидел на столе у меня книгу «Неофициальное искусство и что-то
там про нонконформизм»… (скучно запоминать даже). Жан, чистый человек, незамутненный никакой идеологией, тонко чувствую-
щий искусство и сам обладатель достойной коллекции. С русскими
31. Гниль 273
художниками до меня не сталкивался. Моя русскость его не интере-
совала, он ценил мои работы за то, за что и должно цениться изобразительное искусство.
— А что это значит? — Он с минуту уже держал в руках книгу,
тупо глядя на обложку, и еще раз повторил вслух: Нонконформизм?..
Естественно, он знал значение слова, но никак не мог привязать
его к искусству. Я лихорадочно соображал, как ответить; боялся оказаться причастным к нелепице. В результате просто махнул неопре-
деленно рукой: так, ничего не значит…
— Ну, раз ничего, — решил Жан, — значит, нечего и время тра-
тить. Положил книгу.
Надо сказать, что и во времена «гонений» нонконформисты таковыми являлись весьма условно. Обласканные западным миром, они
чувствовали себя привилегированной кастой. Зарубежные выставки
(другие и мечтать об этом не могли), публикации, пресса (тамошняя,
конечно), покупки, плюс ореол романтической таинственности.
— А ты сам-то не принадлежал разве к их числу?
— Принадлежал. Но не я нацепил себе такое звание и ходил задрав нос. Записали, вот и всё… Я занимался своим делом и не забивал мозги пустыми определениями своего места. Но могу и сейчас
сказать, что конформистом не являлся ни в том, ни в другом смысле,
о чем скажу дальше. И медаль себе за это не вешаю, т. к. это не яв-
ляется, как было уже сказано, оценкой творчества и к искусству во-
обще отношения не имеет.
Так вот, печально то, что обласкал их не культурный западный
мир, а те, кто видел в них ложку дегтя в советском, а потом и в российском обществе. Навроде нашумевшего пастернаковского «Доктора»,
отличившегося лишь тем, что был напечатан на Западе в обход лите-
ратурного чиновничества.
На фоне политической ситуации «Нобелевская» для этого ав-
тора была просто необходима. Лично я до конца так и не осилил этот
шедевр. Но я лицо частное возможно с плохим вкусом, на истину не
274
претендую. Но вот Варлам Шаламов, боготворивший Пастернака-по-
эта, разнес роман в пух и прах и самому Пастернаку писал, что тот по-
нятия не имеет, о чем пишет.
А на конференции американских литературных критиков, посвя-
щенной присуждению Пастернаку Нобелевской премии, руководитель конференции, обозреватель газеты «Нью-Йорк таймс» г-н Смит
откровенно заявил: — Будь этот роман написан автором-эмигрантом,
его б и читать никто не стал. И как иллюстрация романа, нелепый аме-
риканский фильм, где аристократ ходит в красной косоворотке, де-
ревенская русская изба, ну, чтоб показать, что она русская — с цер-
ковной маковкой на крыше, с крестом. Оба шедевра стоят друг друга.
В середине семидесятых, в Париже, такими же вот с помпой была
устроена большая выставка «Современного Русского искусства —
второго русского авангарда». Под мероприятие выделили Дворец
Конгрессов — не меньше. Парижская публика валила валом, желали
увидеть, как русские вновь удивят мир.…Выходили с унылыми лицами, будто их не просто обобрали, но сняли с них штаны. Об этом
писала парижская пресса.
Но на местечковом уровне возня продолжалась. И обслуживающего это явление контингента не убавилось. Ставропольский комбайнёр (я настаиваю в данном случае на таком ударении) затеял перестройку, и обслуживатели увеличились многократно, ибо материал
(прежде с языком в заднице) попер со всех сторон.
С придыханием вслушивались и вторили своим дирижерам, работодателям-money. И окончательно сделались КОНФОРМИСТАМИ,
самыми что ни на есть махровыми.
Новая власть, заметая следы своих преступлений (перевод стрелок на проблему, ставшую историей), требовала осуждения советской
системы. И вот культура срочно (нос по ветру) взяла курс на развенчивание поверженного зверя. Приятно ведь вякать, зная, что он тебя
не укусит. Везде зеленый свет, телевидение, пресса, выставочные площадки, международные биеннале… Востребовательность невиданная — и все «мученики проклятого режима».
31. Гниль 275
Где они были, когда вопрос стоял актуально. Тогда языки их были
заткнуты в известном месте. Единственным, пожалуй, актуальным ху-
дожником был Оскар Рабин со своей протестной тематикой. Да еще —
это уж вообще явление невероятное — Борис Свешников, создавший
свой Лагерный цикл. И делал он это, представьте! там же, в лагере.
И после тоже. Впрочем, это уже настолько глубоко; уже не внешнее
социальное лицо общества; это уже метафизический аспект человеческого бытия, что церберам от искусства неуютно было лезть в та-
кие дебри.
Искусство приобрело форму бесконечного ёрничества и плевков в прошлое, в то время как жизнь настоящая приобрела небывалую остроту. За современность индульгенции еще не выдавали. — Подождать надо, останешься не у дел… — соображали
конформисты-нонконформисты.
Советские, постсоветские ИВАНГАРДИСТЫ достойны хорошего
сборника анекдотов, но не будем столь жестокими, они ведь хоро-
шие все ребята — художники. Но хотя бы пару-тройку историй не
могу не привести.
Ивангардисты
Мы не были с ним знакомы в России. В Париже он затащил меня
к себе — себя показать. Энергичный, глаза, конечно, горят. Показ комментировался воспоминаниями о былых героических днях на «баррикадах». И через каждое слово — авангардисты, нонконформисты…
На картинах самые заурядные пейзажи советской школы: речка, березы над ней, стог сена в поле. Кстати, в Париже он сделался яростным ненавистником современного искусства. Встреча с настоящим
современным — повергло в шок и вызвало отвращение.
Одну зиму я проработал на так называемом сквате — в Париже,
это любое незаконно захваченное, пустующее помещение; обычно художниками, артистами или просто бродягами. Я скватаром был уже
в Москве, проживая таким образом по чердакам и подвалам. Так вот,
этот мой новый друг, Гена-нонконформист-ивангардист, услыхав, что
я ищу помещение, пригласил разделить с ним его площадь.
276
— Старик, на сквате у меня отдельное помещение — квадра-
тов, вдвоем поместимся.
На брошенной фабрике обустроились десятка два художников.
У большинства из них колом застряла в голове забота — особый
стиль, новое направление в искусстве. Они так и считали — собра-
лись ищущие новаторы. Рвали глотки на бесконечных собраниях, пы-
тались создать теорию нового пути. Главным теоретиком, заводилой
был Рене Струбель: бесстрашный фантазер, неутомимый исследова-
тель черных дыр и действительно мощный художник.
Струбель поднимался по лестнице в наше помещение, оповестить о предстоящем собрании. Накануне его посетила очередная идея прорыва в неизвестное, это он и собирался изложить на
собрании.
Гена в те дни получил заказ от хозяина нового русского ресторана — изобразить на стенах русские виды. На одной стене, чтоб, репинские «Запорожцы», на другой «Три богатыря». Надо сказать, что
картины получались забавные. Во-первых, с оригиналами они не совпадали в пропорциях, длина-высота, т. к. заказчик непременно желал задействовать стены полностью. Второе: персонажи были не
очень-то похожи на оригинал, хотя Гена старательно выводил их по
клеточкам с репродукции из старого журнала «Огонек». И могли быть
еще лучше, прислушайся он к советам. «Чего ты, говорил я ему, за
сходство-то бьешься. Наоборот, тут вот меня нарисуй, тут Славку,
здесь себя можешь, а этого толстяка Струбелем сделай — вот картина
будет!» — «Нет, старик, заказчик не поймет», — отвечал Гена.
Итак, Струбель поднялся по лестнице. Минуту назад, когда взгляд
его упирался в пустые ступени, в глазах стояли неведомые формы…
Зашел и остолбенел. Шок неподдельный. Гена по клеточкам выводил нос очередного персонажа.
— Эт. эт. то — у Струбеля сковало язык, — клас. си. си-сицизм,
да?.. — «Второй Русский авангард» — ответил я про себя.
Следующий представитель этого направления — человек трудной судьбы. Недооцененный, непонятый, отвергнутый — затертый
врагами. Жизнь его превратилась в перманентный воинственный
монолог в адрес своих гонителей.
31. Гниль 277
На полке батарея книг о русском искусстве. Берет в руки самую
толстую, пускает волной страницы, будто пустые, разводит руками:
где?.. где главная статья?.. где описан его подвиг?
— Я уже в шестьдесят (каком-то) году сделал первые свои аб-
стракции, ты понимаешь, — горячится, — в шестьдесят?! Никто тогда
в Питере не занимался этим; только я и Колька (какая-то фамилия).
Мы пионеры питерского абстракционизма…
Хватает другую книгу. — Тут обо мне три строчки: участвовал
там-то, живет, там-то. А, где же мой, — глаза изображают несказан-
ное, — ВЕЛИКИЙ вклад в авангардное движение?
Знаю, говорить с таким бесполезно, но не сдерживаюсь, говорю:
— О каком пионерстве, новаторстве, о какой роли, вашей с Коль-
кой, первооткрывателей может идти речь, когда к шестидесятым аб-
стракция уж полвека как плотно зависла по всем музеям мира и яв-
лялась уже классикой.
Он смотрит на меня стеклянными глазами, как на недоразумение, не стоящее внимания.
— Я ж говорю — мы были первыми! никто в Питере до нас… и т. д.
всё по новой.
Я: Ты знаешь, и сейчас полно мест: деревень, поселков, городков, где никто не занимается абстракцией, и какой-нибудь паренек,
впервые для себя, произвольно выкрасит холст. Он тоже пионер, для
своего поселка. А есть места, где такой еще не родился. Пионеры, как
и сам авангард, не могут быть питерскими, рязанскими, монголь-
скими, пуэрто-риканскими. Русский авангард -х называется так не
потому, что он РУССКИЙ, а потому, что возник в России и был действи-
тельно впереди мировых тенденций.
Но он не слышит, он погружен в горькую свою думу; судьба его
сломана злоумышленниками.
А еще один, уезжая на Запад, на полном серьезе сокрушался, что
художников обошли; за труды их не учреждена — «Ну почему, по-
чему?» — Нобелевская премия. Т. е. он не сомневался, что если б Нобе-
левка для художников существовала, то она уж у него в кармане, надо
только добраться до этой самой Европы, а уж там (и узрит мир нечто…)
творчество его будет оценено именно таким образом, — не меньше.
278
Недавно в Москве пришли ко мне киношники. Я сразу предупредил, что я против ИХ определения авангарда, и привел вышесказанное. Они терпеливо кивали головами, мол, понимаем, да, но всё равно
будем называть это авангардом: для нас это авангард.
— Вы что, — говорю, — живете на отдельной планете? или хотите
провозгласить авангард в «отдельно взятой стране»?
По глазам режиссера видно, что согласен, но такой взгляд лишает
смысла всю их затею. Идея фильма заключается как раз в той неле-
пице, которую я отвергал. Надеюсь, фильм выйдет без моего участия.
Интервью
Они позвонили по телефону. Я слышал их разговор с моим другом — хозяином дома. Им надо было взять интервью для книги о рус-
ских художниках. —…Да, да, записывайте, — говорил Паша, — -я,
выйдите, -й блок. Ах да, вы на машине, тогда еще проще.
Дальше было понятно, что название улицы на другом конце провода вызвало испуг. Люди этого сорта ходили по ровно расчерченным улицам Манхэттена в строго установленном порядке: до такой-то
улицы ходи — дальше стоп! Родившись в этом городе, они никогда
не бывали в большинстве его районов, считая это угрозой их бесценной жизни.
Отвлекаясь, вспоминаю, как в Вашингтоне такие же вот люди
привезли меня ночью к мастеру, который должен был экстренно со-
орудить подрамники для картин. Резко остановились у двери, вскрыв
блокирующие клапаны в кабине, скомандовали: — Володя, быстро —
тут такой район… — и, сделав два шага до двери, истерически за-
дергали кнопку звонка. Нет, это было для них круче выхода человека
в открытый космос. Не преувеличиваю. На лице у взрослых, молодых,
сильных людей (мужик под два метра ростом) был неподдельный ис-
пуг — выйдя из машины, они лишились капитальной защиты, и жизнь
их на несколько секунд повисла в воздухе. — Это что значит, — на
другом конце провода, — после Гарлема?! (даже проезд на машине
через этот район представлялся им невозможным). — Да, — ответил
друг, — МЕЖДУ НАМИ ГАРЛЕМ!
31. Гниль 279
Их было двое (явились все-таки), мужчина и женщина, странно
похожие друг на друга: оба худые, остроносые и глаза бегали у обоих.
Начали с Паши. Он врал напропалую, ему хотелось поярче засвидетельствовать свое место в создающейся — сейчас вот — истории.
И опять по известной схеме: преследования, психушки (в психушке
он засветился, косив от армии) и прочее вывертывание рук — удач-
ный портрет тоталитарного монстра.
Моя очередь: — А какой была Ваша жизнь в России?
— Прекрасна! — ответил я.
У них шок: недоумение, растерянность.
Их приезд был маленькой формальностью, сценарий был уже
написан, и Паша вписался в него как по маслу. И вдруг — ВСЁ ПРЕКРАСНО — как оплеуха. Через минуту оправившись, кинулись в атаку.
— То есть как это прекрасно? Почему же Вы оказались здесь?
— А что, приехать сюда можно только от плохой жизни?.. — Не
объяснять же этим куклам, что любить можно не только шоколадные
конфеты. Да, мне нравилось, мне интересно в своей стране было всё.
Потому что чувствовал сопричастность свою с этой землей, с ее историей, ее судьбой.
Выходишь на улицу, и сразу всё интересно; всё вокруг воспринималось как материя собственной жизни. И даже самые неуклюжие
выпады советской власти воспринимались как захватывающий театр
абсурда. Как вот писатель Юрий Мамлеев, проживший в Америке, потом в Европе двадцать лет, вернувшись в Россию, не мог никак насытиться окружающей атмосферой.
— Я, — рассказывал он, — в метро еду, моя станция, выходить надо,
а я возьму да и проеду три-четыре остановки мимо, потом назад — интересно послушать, что люди говорят, что происходит увидеть…
Отвечать решил предельно сухо.
— Разве Вы не испытывали трудностей в Советском Союзе?
Вам же не давали работать.
По их сценарию, как уже было сказано, за несанкционированное
занятие искусством — руки под топор.
— Ну, трудности бывают у всех и везде. А что до творчества, не
знаю я такого начальства, чтоб запретило мне им заниматься.
280
— Но Вы же не могли купить краски, если не выполняете заказ по
изображению вождей, — полетели самые примитивные доводы. —
Краски ведь Вам присылали из-за границы.
— С чего Вы взяли? Выбор в магазинах был, конечно, не как
в «Пёрле» (главный профессиональный магазин в Нью-Йорке), но
хватало.
— Но ведь Вы не имели права покупать там краски… — Любой
вопрос у них звучал как утверждение.
— Ну почему же. Были, да, такие магазины специальные, для чле-
нов Союза художников, где и выбор был пошире, но и там обслуживали всех без разбора. Да и в тех, что для «народа», красок как-то
хватало.
— И как вообще Вы могли, — не унимались востроносые, — за-
ниматься искусством, не будучи членом специальной организации?
— На выставках участвовать не приглашали, верно, но кто запретит петь песни, играть на флейте, рисовать, верить в Бога… — Я гово-
рил спокойно, без выражения негодования, предоставляя им право
ощериться в их злобе.
Потеряв уже хоть какую-то нить здравого смысла, истерически
выпалили:
— Как вообще может жизнь быть прекрасной в ЭТОЙ стране?
Я ответил кратко: Может!
Должны же быть у человека святые места. К церкви нас не приу-
чили (церковь появилась позже). У меня святыми были музеи. Под-
нимаясь по ступеням Пушкинского, Третьяковки (а в Эрмитаж заходить так просто страшно было), в хулиганистого мальчишку вселялась
необъяснимая торжественность, казалось, переступаешь черту такого мира, где нет места нашим тараканьим делам. В миг забывалось, как толстой училке английского насыпали кнопок под зад, как
завидовал Витьке из второго подъезда: у него такой настоящий тя-
желый нож, который пулей летит в дерево, и вот уже со стены смо-
трят Петр и Павел, солнцем жгут вангоговские подсолнухи. Разгля-
дываю пышнотелую ренуаровскую красавицу, сидящую в чем мать
родила, и не вижу там голую бабу, что так заманчиво мальчишкам
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]