Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Рассказы (И все-таки интересная это штука — жизнь…)
.pdf
16. Остров 161
— Дамы на тебя там, наверно, змеями зашипели, — это я ему
с восторгом и удивлением.
— Да нет, одна только там… — Во! — говорит, — пришел!
На острове же застало меня землетрясение. Вся штука в том, что
для Москвы это явление неведомо, и никто даже не мог предположить, что это возможно. Вечером я сидел за рабочим столом, в здравом рассудке и хорошем расположении духа. И вдруг пол с одной
стороны поплыл вниз. Я застыл от неожиданности, насторожился.
— Все, глюки пошли.
Тут стены заходили в разные стороны и вернулись на место.
Затем другой угол заметно клюнул вниз и стены еще раз сплясали
странный танец. Руки похолодели, и стало ясно, что из дома надо
бежать. Что-то, видно, под домом неудачно выкопали и все валится
вниз. Сразу представилась бездна, как муху проглатывающая мой
дом. Но надо ведь прихватить с собой самое важное, но сообразить,
что есть важное, никак не получалось. Тем временем чудеса прекратились, и уже через десять минут я не верил себе, что своими глазами только что видел.
Утром по радио я услышал, что в Москве зафиксированы подземные толчки такой-то (несерьезной) мощности. Большинство жителей
и не заметили ничего, но моя развалюха на курьих ногах дала-таки
мне возможность понюхать, что это такое — чуть-чуть.
А вообще остров был самым любимым и интересным местом
в моей московской жизни. Лет через пятнадцать я приехал туда по-
смотреть на дорогие места…
Все изменилось настолько, что трудно было даже определить,
где находился мой остров.
Страна Забория
17
Я никак не мог попасть на старый мост. Недавно выросший небольшой дачный поселок преграждал путь. Я остановился у крайнего
дома спросить дорогу. Домишко небольшой, простенький; видно, что
и люди тут живут самые обычные. Хозяин — сразу видно было, что
он хозяин, — городил стальной забор. В траве ползали дети, рядом
на скамейке молодая мамаша.
Дом был крайний, окнами на открытый простор, пенившийся
цветами луг спускался к речушке, и та петляла, закутанная шапками
седого ивняка. Противоположный берег поднимался пирогом на
три-четыре километра; исполосованный заросшими дубами овра-
гами, гривами березовых, сосновых перелесков. Цветными пятнами
поля: желтые, зеленые или брошенные — до горизонта в розовых
волнах иван-чая.
Я взглянул на дом, у которого стоял, и тут подступило острое чув-
ство жалости к этой красоте — ее огораживали непроницаемой сте-
ной железа. Красота осиротела еще на несколько пар глаз. И нестерпимо жалко стало этих детей: всё свое детство перед глазами у них
будет глухой железный забор.
Я знал, что бесполезно, но выдержки не хватило:
— Что, так нравится жить за забором, — спросил я как можно спо-
койнее, с видимым даже безразличием молодую женщину.
Но та уловила смысл моего вопроса.
— Да! мы любим жить за забором! — голосом, срывающимся на
истерический тон, чеканя каждое слово ответила женщина.
— И не жалко отгораживаться от такой красоты?
— А нам нравится за забором!!! — еще злее, прямо-таки заши-
пела хозяйка забора.
17. Страна Забория 163
Я пожал плечами, дал газ и рванул мотоцикл. Для меня осталось
загадкой — чего она так взъерепенилась. Может, чувствовала неле-
пость этого заборостроения, а отказаться не могла?.. Да нет, вряд ли.
Не соображает ведь, что дети вырастут у нее дебильными суще-
ствами. Жаль детей.
Я помню свое детство. На лето меня привозили в эти вот самые
места. И главная радость была именно в том, что невозможным казалось обнять этот простор, как глубочайший вздох, от которого перехватывает дыхание. Влюбиться в этот милый край — уже драгоценный подарок судьбы.
Типичный уголок среднерусской возвышенности. Именно пиро-
гами лежат холмы — иначе не скажешь, и разнаряжены навроде ло-
скутного одеяла (видимо, так поэт бы выразился): то поля золотистые,
палевые, то по ним черными кляксами леса и овраги, озерцо како-
е-нибудь тихое синеет и опять поле, где-то коряво перечеркнуто проселочной дорогой. И глаз видит далеко-далеко, и иди куда хочешь,
и везде нескончаемая эта красота во все стороны.
Пахучее разнотравье в знойный день шибает в нос медом, жужжит шмелями, пчелами, стрекозами, кузнечики всякие скрипят, цикады — всё как-то шевелится, живет. А клеверное поле поднимает
дух, кажется до неба, — перебивает бензиновую вонь редких автомобилей. А в урожайный год земляничное поле испускает сладостный дух аж до тошноты.
Раз решил я, кажется недели на три отправиться в лагерь. И по
моей же просьбе (разнылся я самым страшным образом) отец забрал
меня на неделю раньше.
Так жалок показался мне этот огороженный мирок. Я с тоской
смотрел на ребят; они каждое лето проводили за этим забором.
Я ужаснулся своей догадке — они не знали настоящей природы. То,
что они видели, мало отличалось от городского парка. Они строем
ходили на обед, по звонку ложились спать, под присмотром всяких
надсмотрщиков затевали игры.
В полукилометре от лагеря лежало лесное озеро — место купания. Бегать бы туда когда вздумается по рыжей тропинке вдоль
164
неглубокой речушки. А захотелось и в речку эту залезть. Юркая такая, чистая, как родник, прыгала по камням, тащила за собой изумрудные космы водорослей по песчаным отмелям. Глуповатый порядок
(строем попарно; шаг в сторону — побег), как дегтем в мед, портил
такую замечательную прогулку.
Иногда мы перелезали через ограду и, оказавшись на положении преступников, получали порцию вольного воздуха.
Вырвавшись из заточения, мне хотелось кинуться в этот простор
и просто идти, идти, идти до горизонта не глядя, не думая куда. Вброд
перейти ледяной ручей на дне оврага, лезть через заросли ивняка
и, выйдя на лесную поляну, задохнуться цветущими травами.
Хотелось всего сразу — всего, что украли за время пребывания
в огороженном загоне.
В десятилетнем возрасте ходили с ночевками за четыре-пять километров на речку, руками ловили в ручьях щук, собирали лесную черемуху. (О этот замечательный горький запах!) Или без всякой цели
шатались по лесам, оврагам; ползали на пузе, прямо ртом поедая лесные, полевые ягоды. И вконец настолько спутавшись с природой, уже
физически ощущали себя частью этой самой природы.
И вот, как не могу я представить себе понятия бесконечности,
также непостижимо для меня, как можно огораживаться непрони-
цаемой стеной от такого расчудесного мира.
В нашей вот деревне… крайний дом стоит особняком. Простор
вокруг. С одной стороны — заросшее дубами лесное озеро. За ним
лес поднимается. С другой стороны — панорама самой деревни:
этакое длинное корыто, шириной метров с бортами-улицами
и каскадом прудов между ними по всей длине.
Так вот выйдешь из дома, уткнешься взглядом в водяное зеркало
с тяжелыми отражениями старых ив и забудешь, зачем шел. Крикнет
гусь на воде, и эхо как рванет по деревне…
Одна дама, наслышанная о наших местах и приехав к друзьям
в гости, увидев всё своими глазами, выразилась следующим образом: «Ну, это уж как-то даже слишком красиво».
Красоты «слишком» не бывает — это она так выразила свой
восторг.
17. Страна Забория 165
И вот хозяин крайнего дома отгородился от этой красоты глухим высоченным забором на все четыре стороны. Возможно, красота
(любая красота) раздражает его, может, отвлекает от важных мыслей,
а может, боится, что она (красота) дурно влияет на урожай овощных
культур, что он выращивает на своих грядках.
А?! А может, он там втихаря коноплю индийскую выращивает —
так это я даже могу его понять в таком случае.
Ока — чудо, сотворенное Господом. И кто же не хочет поселиться
на ее берегах. Цены на землю в деревнях, раскинувшихся по берегам, — угрожающе сердиты.
На высокий берег серпантином поднимается, ползет к верху
село. Проезжая по верхней улице, выскакиваем на такую точку… —
как дверь отворилась — зеленая окская пойма (километры), за ней
бескрайность, давящая глаза. Белым колышком торчит церковка на
холме, подальше другая — так они и шагали когда-то по этой земле.
И сама Ока — вот она — зеркальным кинжалом вспарывает землю.
Вылезаем из машины, величие панорамы заставляет раскрыть
рты. И уж много позже замечаем, что стоим около дома, вернее у глухого забора. Грязно-коричневая стена (металлическая, конечно) наглухо отгородила хозяина от всего, что может видеть глаз. Впрочем,
глаза у него конечно же на другом месте, и ему незачем глядеть вокруг себя.
Ну, что тут сказать. Я назвал бы его по имени, но пообещал себе
не засорять рассказ о природе выражениями из пивной. Конечно,
мне могут сказать: «Можно ведь выйти за ворота и поглядеть». Можно,
но, как известно, «отгороженные» всё свое время проводят за забором — там все их зазаборные интересы.
Осмелюсь поделиться своим счастьем — богатством, если хо-
тите — и как просто его иметь.
Мне принадлежит всё, что видит мой глаз, — всё мое. Рябина
кривоногая у соседа под окном разрядилась красавицей — моя!
У другого соседа в саду дикие несъедобные груши, бессмыслен-
ные, огромные как тополя, но по весне, зацветая, стоят белыми облаками — и это тоже мое! Ну, росла бы эта рябина на моем участке,
что изменилось бы? Какого применения можно ей придумать, кроме
166
как любоваться ей — затем и садят; так я и любуюсь. А еще есть леса,
пруды, поля цветущие. Красот Божьего мира не счесть — и всё мое!
Изгиб Волги с крутого берега в Кинешме, ночной Манхэттен со
стороны Бруклина, парижские серые крыши с зарослями рыжих
труб — всё, всё мое! Жизни не хватит даже перечесть всего. И если
умеешь — бери, всё твое.
А сидеть кротом в скорлупе заборной (крот, как известно, он видит и чувствует лишь то, что у него под носом; видать, Бог за грехи какие-то ему такую судьбу назначил) мне даже как-то непонятно. Хотя
объяснение простое — МОДА. Да, да, мода, как на штаны и ботинки.
Когда на смену большевикам к власти пришла вся эта УРЛА (пи-
сатель В. Максимов сказал: «К власти пришли мародеры»), тут и рас-
цвела заборная эпопея — надо было прятать награбленное. Иные
стены возводили по – метров. У бандитов рангом пониже и заборы
пониже, но всё одно, солидно — величественные, из крепкого материала. Забор — это лицо хозяина — визитная карточка. Забор определяет степень величия личности. Чем выше и добротней забор, тем
значительнее личность. И пошло-поехало: капитально огораживаться
стали и те, кому и вовсе прятать нечего; люди с более чем скромным
достатком — что называется, «еле-еле душа в теле» — и те напрягались из последних сил — забор ставили.
Глядишь так: стоит кособокий домишко, оставшийся хозяину еще
с прежних времен, а поди ж ты, горделиво обнесен капитальной сте-
ной. Мода — куда денешься. Ведь если забор плохонький или вовсе
отсутствует — значит ты босяк и последнее ничтожество.
Что же это — скажут — будто уж и заборов не было на Руси?
— Были конечно.
Первыми зазаборниками были кремлевские деятели. Но тем
по положению положено — не отвертишься. Или, скажем, заборы
в деревнях. Да разве ж это заборы? Это ли прецедент? Иные можно
было просто перешагнуть. Другие, чуть выше, из аккуратного прозрачного штакетника и ставились исключительно для красоты, возле
дома. И даже калитки были далеко не у всех домов, а просто проем
в этом символическом ограждении, который и приглашал всякого… А деревенские огороды (каламбур: слово-то происходит от
17. Страна Забория 167
понятия — ОГОРОДИТЬ), так называемые приусадебные участки, не
огораживались вовсе!
Нет, эпоха заборов родилась вместе с новым историческим
моментом.
Поначалу заборы возводили из чего попало, лишь бы повыше,
но вскоре вошли во вкус, стали обращать внимание на материал; наводить, так сказать, красоту. Появились заборы из белого металла
с зеркальным блеском, заборы, крашенные в тотально ярчайший
цвет (ультрамарин, например) — глазам смотреть больно. Такой забор из космоса виден. Окружающая природа сразу пожухла, как-то
даже присела — затаилась от страха.
Над заборами начали колдовать дизайнеры, и стали появляться
заборы цвета поспокойнее и даже мрачно-грязные (так лучше — объ-
яснили специалисты) из дорогого модного материала, но главное —
высота, непроницаемость осталась. Через такое сооружение и насекомое не проползет.
И пошла шагать СТРАНА ЗАБОРИЯ. Огораживаются не только
дома — километрами огораживают сами дачные поселки, мощной
стеной на манер средневекового города. Внутри поселка перегоро-
женные сектора; детская площадка — забор, где-то огорожен кусок
дороги, пересекающей поселок, и уж потом единоличные участки —
по принципу матрешки то есть.
Всё объяснимо, понятно, но зрелище грустное, как напасть
саранчи.
Первая весна
18
В семнадцать лет мне страшно хотелось стать взрослым. Нет, не
стать — казаться взрослым, ибо мне нравился мой возраст и настоя-
щая приближающаяся взрослость даже пугала.
Скромной комплекции, еще более скромного росточка, по-деви-
чьи нежно-бледнолицый с пробивающимся белёсым пушком на верх-
ней губе. Ну, что это?.. А тут еще случилось — попал в настоящую ма-
стерскую настоящего художника. Правда, настоящий художник был
лишь на два года старше, но был уже самостоятельным человеком:
работал где-то, каким-то оформителем чего-то.
Ростом не больше моего, худущий — ужас, но со взрослым злым
лицом. Когда я пришел, он на кумачовой тряпке старательно выводил белой краской букву Ю. Во рту из угла в угол шныряла заломленная папироса. Я смотрел на него с восхищением, смотрел с завистью
и даже страхом — сам себе человек!
По воскресеньям я посещал изостудию; больше чтобы уединиться в маленькой комнатушке с Борисом, художником-руководи-
телем студии, послушать его болтовню о творческих планах, опять же
почувствовать себя взрослее. Вместе с ним вытаскивал сигарету
и ощущал себя почти на равных. В зале, где ученики скрипели карандашами, стоял помпезный холст во всю стену, на котором среди
прочего застрял не могущий никуда дальше двигаться трактор, по-
тому и картина, видимо, дальше не двигалась тоже. И автор предпочитал лишь болтать языком и ничего не делать.
Хороши были и студийцы — вроде специально собранной команды безликих персонажей: кучка тусклых девчонок, пара парней,
отличающихся от них лишь штанами, две толстые тетки и старичок
тихий.
18. Первая весна 169
И тут Валентина… в сравнении с сидящими постными клушами —
вошла царица. Сильная, взрослая женщина (ей было ), она вовсе
и не вошла даже, а торжественно внесла свое достоинство. А взглядом она меня просто съела, так что от меня только дым пошел. Появилась она там, как потом стало ясно, просто потому, что некуда было
себя деть (это такой-то?..)
Явилась она уже под занавес, на разведку. Все начали уже расходиться, взглядом хозяйки оглядела помещение и прямо с порога заявила, что грязь тут развели немыслимую. Борис силился что-то отве-
тить, но так и остался с разинутым ртом, оставшиеся поспешили на
выход. Не помню, какую я нашел причину, но я остался.
— Пол у вас уж черный, а на окнах можно рисовать пальцем, —
заявила царица, — пожалуй, я займусь этим.
Тут же потребовала ведро, тряпки, щетку, мыло и т. д. Лихо
сбросила изящные туфельки, сложилась в странную конструкцию,
впрочем, самую обычную для такого дела, но для той царственной
внешности, с которой она переступила этот порог, согласитесь — не-
ожиданно. Шлепая босыми ногами по разлитой воде, свирепо вгрызалась в заскорузлые доски; узкая ее юбка задралась вдвое выше
(на нас она не обращала никакого внимания), и, сверкая белыми ногами, как-то прыжкообразно закрутилась во все стороны и походила
на упрямый аппарат-вездеход, что ползает по лунной поверхности.
Не ожидая такого напора, Борис оставил ей ключи до следующего раза и отправился домой.
Забегая вперед, скажу, что, выскоблив полы и впустив побольше
света в чистые окна, на этом и закончился ее поход в мир искусства
и при первой же нашей встрече (на следующий день) она передала
мне ключи для Бориса.
А потом мы шли вместе по улице, и мне казалось — на меня
смотрит весь мир. Меня распирало от гордости: я шел рядом с настоящей роскошной женщиной, и между нами уже была тайна, ну,
во всяком случае некий сговор. Ведь я был не просто попутчик, мне,
собственно, и было-то в другую сторону, но я шел ее провожать, и это
ей нравилось.
170
Расставаясь, она неожиданно предложила назавтра пойти в кино.
Тут уж я перестал чувствовать землю под ногами, весь этот восторг во
мне просто не помещался.
И мы стали ходить в кино почти каждый день.
Ходили в Ботанический сад, весна в тот год как с цепи сорвалась:
сразу полезло из земли всё, что могло вылезти.
Цветение в Ботаническом кипело приторным тортом. Заросли
сирени после дождя душили сумасшедшим горьким запахом. Она
срывала белую кисть, и в лицо прыгали тяжелые капли, и казалось,
они тоже пахли. Тюльпаны росли полями и еще нарциссы, наглые та-
кие, просто резали глаза своей желтизной. И мне казалось, что весь
этот фейерверк только и существует для украшения нашей встречи.
В одно из воскресений поехали в Архангельское. Весь день шел
дождь, ленивый, теплый, и даже не шел, а тихо присутствовал. Я держал зонтик, а она, уютно пристроившись, прижалась, обхватив мою
руку обеими своими руками, чуть склонившись, когда говорила (она
была выше ростом), касалась меня лицом, и я вздрагивал. Так вот,
почти обнявшись, мы бродили по безлюдным дорожкам, мраморные богини с отбитыми носами провожали отсутствующим взглядом,
и мне хотелось, чтобы дождь не кончался никогда.
Обычно я провожал ее до дома (тихий дворик в Марьиной Роще
со старыми тополями), и на прощание она придумывала новую про-
грамму следующего свидания. В тот вечер, как обычно, встали у ее
дома и тут она прилипла взглядом до того мне не известным куда-то мимо меня. Метров в десяти от нас за столом мужики лупились
в домино.
— Саша, Саш, — позвала она, видимо, кого-то из них. После пятого, наверное, раза один из мужиков, полуобернувшись, не глядя:
«Валь, ты, что ль, пришла… — ну иди, иди — зайду я попозже».
— Саш, ну поди сюда-то.
— Ну, сказал же зайду, чё те еще-то…
— На минуту подойти можешь?
Мужик лениво, ворча что-то под нос, оторвался от стола, по-
плелся в нашу сторону.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]