Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Рассказы (И все-таки интересная это штука — жизнь…)
.pdf
18. Первая весна 171
Сорокалетний мужик: высокий, худой в выцветшей бледно-голубой майке без рукавов, колесом на коленках вытянутые бесформенные штаны, в стоптанных тапочках на босу ногу, по лицу трехдневная щетина.
— Видишь, занят я щас, а попозже зайду: ты приготовь там поже-
вать чего-нибудь.
Она стояла молча; вопрос ее, видимо, задан был взглядом.
Как-то ненатурально из майки торчали острыми углами костлявые плечи. На правой руке во всю кисть чернел якорь.
(Когда, уже через год, я оказался на службе и сразу повзрослел
без всяких трюков, был там такой дюжий парень с такой же картинкой
на руке. Я спросил: «Зачем тебе эта эмблема?» Он ответил: «Берешь
так стакан в руки, да не пальчиками, а всей ладонью, якорь во весь
стакан — РУКА, сразу видно».)
На меня он не обратил даже внимания, если вообще заметил. Порылся в оттопыренных карманах, достал растрепанную пачку, вставил сигарету в рот и молча пошел обратно к столу, лениво поскре-
бывая зад.
Она — случайно напоролась на меня взглядом, неясно что-то
буркнула и метнулась в подъезд.
Молния прошибла до пят, и всё стало как в черно-белом кино.
В прах разлетелись цветущие сады — «Первая моя весна» глянула
на меня пёсьим оскалом.
Она позвонила дня через три и как обычно предложила идти
в кино. Опустошенностью я походил на брошенный на пустыре автомобильный кузов, без стекол, без колес, где свистит ветер. Без всяких
эмоций ответил: «Заполнять твой печальный досуг, хвостиком болтаться в роли твоего пажа мне неинтересно… Извини».
Ситников
19
— Так, теперь скажите, что вы хотели тут изобразить.
На полу лежала кипа рисунков, и я пустился в витиеватые объяснения таких же витиеватых чувств, что должны были быть изображены на этих рисунках.
— Ну что же, все это вам удалось. Но это ни к черту не годится,
чувства эти ваши должны быть еще одеты в художественную форму,
а с этим у вас туго.
Вот представьте соревнование прыгунов с трамплина. Красавцы
такие, выходят по очереди, играя роскошными мышцами — толчок…
и летят точеными снарядами вниз. Один другого краше. И тут появля-
ется на вышке какой-то обормот. На голове нелепая шляпа, в тапоч-
ках, тросточка в руке, в зубах дымит сигарета. Разгильдяйской походкой ступает на исходную позицию, толчок… и, нелепо расставив ноги
и руки, задницей летит вниз. Трость, шляпа, сигарета, тапочки — все
полетело в разные стороны. На трибунах хохот. Но перед самой водой вдруг вытянулся, как струна, и иглой вошел в воду.
То есть выпендриваться-то надо уметь. Вот как этот блиста-
тельный прыгун. Вы же начали выпендриваться, едва научившись
плавать.
Вот мой вам совет. Придите домой, соберите все ваши рисунки,
вынесите во двор, если верующий — помолитесь, и сожгите всю эту
кучу, и никогда так больше не делайте.
Такое вот руководство я получил от Василия Яковлевича Ситни-
кова в первую нашу встречу.
Ситников не укладывался ни в какие общепринятые рамки, ни
внешним видом, ни поведением, ни восприятием окружающего. Ситников — это аномальное явление. И вот когда это явление вклинивается в вялую аморфную серую массу!.. Представьте, когда этакое
19. Ситников 173
входит в вагон московской электрички… Ситников это перманентное театральное представление. Во-первых, внешность.
Немолодой уже человек (борода седая); спортивного сложения,
быстрый как вихрь, в солдатских сапогах, спортивные штаны и майка.
Для особо торжественных случаев — майка красная, вся в дырах, как
решето, а на животе дыра размером в ладонь — скреплена булавкой.
Зимой сверху того же самого надевалась ватная телогрейка, на голове
(если мороз ниже градусов) заячья шапка, вывернутая наизнанку:
«Голове ведь приятнее, когда мех внутри, и черт знает, почему всегда
делают наоборот». А рядом, в длинной белоснежной шубе, семенит,
едва поспевая, стройная юная красавица жена.
В магазине толстухи из молочного и колбасного отделов на
время бросают работу; удивленно и восторженно разглядывают не-
обычного покупателя.
В советские времена масло продавали на развес: стояли на прилавках такие кубики полуметровые — масло «Вологодское», масло
«Крестьянское», масло шоколадное, и от них резали необходимые
куски. Ситников брал в кассе чек на килограмм масла и той, что хо-
зяйничает за прилавком, говорил: «Мне, пожалуйста, двести грамм —
но из середины»! Продавщица сначала не понимала, затем таращила
глаза, потом брала свой инструмент и разрезала весь этот кубик пополам и уж потом сложными маневрами из самой середины добывала тот самый двухсотграммовый кусочек.
Таким же образом покупалась картошка. В овощном стояли с кар-
тошкой мешки. Ситников платил за мешок и говорил грузчикам: «А те-
перь высыпайте все и наберите два кило, но хорошей».
Такие неадекватные номера не были желанием удивить — это
была норма его поведения.
Я за советскую власть — она выселила всех из подвалов и поселила в современные квартиры, — говорит, поднимая мольберт вверх,
мольберт со стуком втыкается в потолок. Сволочи! — я против совет-
ской власти: такие низкие потолки в этих квартирах.
Ситников, жена его, теща и я обедали на даче. На костре (дача
еще строилась, кухни не было) сварили кашу. Василий Яковлевич
разложил кашу по тарелкам, а себе оставил закопченную кастрюлю,
174
зажал между ног и стал есть. Теща в ужасе вскрикнула: «Что Вы де-
лаете? Вы же испачкаете себе брюки!» А на нем черные спортивные
штаны.
— Чем же я их испачкаю?
— На кастрюле грязь!
Ситников зачерпнул полную горсть сырой, рыжей глины и всей
ладонью протер от колена до пояса.
— Вот что такое грязь!
Другой раз остался я ночевать на той же даче. У них для ночлега
был лишь маленький сарайчик: втроем там не поместиться. Ситников отвел меня в ближайшую деревню к знакомой хозяйке. Сказал,
что я у нее переночую, и за хлопоты вручил ей трешку (она, конечно,
просияла).
— Ой! — фальшиво запричитала польщенная тетка. — Василий
Яковлевич, что же Вы деньгами-то швыряетесь.
Ситников вытащил из кармана несколько десяток и швырнул
в потолок, бумажки разлетелись по избе.
— Вот как швыряются.
Тетка уже нефальшиво, в испуге выкатила глаза.
Ситников любил всякие про себя сплетни и легенды. Многие придумывал сам. Например, о своей жадности. Сразу скажу — жадным
он не был. Он умел экономить, но также умел быть щедрым.
— Таким образом, Вы понимаете, я из своих недостатков делаю
достоинства. Поговорка есть — «экономия на спичках» — так вот
я взял и из бумаги нарезал тоненькие полосочки, вот видите. Теперь
мне нужно зажечь вторую конфорку. Я не беру спичку, а бумажкой
этой самой — раз и зажигаю от первой конфорки вторую.
Потом демонстрировал, когда кто-то из гостей хотел прикурить,
он выхватывал из рук у них спички, подавал огонь на бумажке, говоря,
что спички надо экономить. После его отъезда мы (несколько его дру-
зей) помогали перевозить его коллекцию. Среди множества удиви-
тельных вещей была найдена маленькая коробочка из-под кнопок.
Была аккуратно обернута бумагой и перевязана веревочкой. На бумаге надпись: крючочки, булавочки, круглые резиночки, короткие
ниточки, кусочки канифоли, мелкие шурупы и черт знает что еще!
19. Ситников 175
Когда ему приносили на продажу икону, он клал икону на пол,
затем рядом выкладывал такого же размера прямоугольник из сто-
рублевых, пятидесяти-, двадцатипятирублевых бумажек, в зависимости от цены.
— А вот теперь, — говорил он, — я буду думать, какой прямо-
угольник мне больше жаль.
А легенды ходили забавные. Например, говорили, что кроме
икон, лампад, рукописных книг, ковров персидских он еще коллекционирует клопов. На всякие лады сообщалось, что Ситников майор,
полковник, генерал КГБ. Один утверждал, что сам видел, как Ситников выходил из здания КГБ на Лубянке в форме полковника. Другой
рассказывал, что, проходя мимо его дома, заглянул ему в окно (Василий Яковлевич жил на первом этаже) и увидел Ситникова стоящим
перед зеркалом, но в форме генерала!
Сразу после его отъезда из России (он поселился в маленьком
австрийском городке, имея символические карманные деньги и сол-
датский паек) появился слух, что Ситников женился на знатной даме.
— И совсем не женился, — возражали другие. — А завел юную
любовницу и купил ей в подарок золотую кровать!
Накануне семьдесят третьего года Ситникова забрали в Матросскую Тишину — тюремную психбольницу — на обследование. При-
шли три милиционера, велели собираться. Василий Яковлевич вышел
ко мне в комнату (до этого милиционеры шептались с ним на кухне,
без свидетелей чтоб) и торжественно, так будто его наградили орде-
ном, заявил: «Меня забирают в тюрьму, вы поедете меня провожать?»
Поехали… Старый лифт ползет медленно с двенадцатого этажа.
В большом грузовом лифте расположились в два ряда лицом друг
к другу: три милиционера и напротив трое нас — Ситников, жена
Ира и я.
— А вы как-то изменились, — Ситников — старшему из них.
— Да вот, учусь на юридическом.
— ААА, то-то я смотрю, милиция стала как-то поблагообразней
выглядеть. А то я вас все с преступниками путал.
Два месяца он провел в тюремной психушке с опасными
преступниками и с вдохновением сделал замечательную серию
176
рисунков — портретов обитателей заведения. Позировали они
с удовольствием.
Вернувшись домой, показывая мне рисунки, объяснял: «Теперь
в картине я буду одевать их милиционерами. Это вот сержантом будет, этот майор, а вот тот явно на генерала тянет».
В психушке на ночь, чтоб публика не мешала спать, Ситников
взял подушку, кулаком вогнал один угол в середину; получилась
треуголка. К двум торчащим углам приделал завязочки, нахлобучил на голову, подвязав веревочные концы под горло, спал в такой
шляпе. Тот, которого прочил он в генералы (жене своей он перерезал
горло), подходил и, глядя в упор, спрашивал: «Что, от ночного удара
скрываешься?!»
Сидя там, Ситников начал замечательную автобиографию — цель
которой была объяснить, начиная с самого рождения, свою болезнь:
он боялся, что его признают психически здоровым и засадят в тюрьму.
Врачи все взахлеб читали этот шедевр. Главврач говорил: «Ситни-
ков, дорогой, да что вы так переживаете? Все в порядке — вы в доску сумасшедший!»
В Нью-Йорке несколько поменялся стиль. Черные брюки с огромными заплатками на коленках, хотел я сказать, на самом деле заплатки чуть ли не дублировали брюки с передней стороны. На ногах
пляжные тапочки не по размеру, малы, нависающая нога накрывает
подошву — полное впечатление, что человек босиком. А вместо традиционной майки обычная рубаха, завязанная на животе узлом.
— Драгоценности у меня уже были в Москве (это о своем собра-
нии икон).
Кстати, икона, что он подарил музею Рублева, является жемчужиной музея, висит на почетном месте и единственная в экспозиции
в стеклянном саркофаге.
— Здесь я ничего такого иметь не хочу, собираю мусор.
Книги, журналы и просто хлам, названия которому трудно определить, забили квартиру от пола до потолка. Входная дверь представляла собой лишь щель (дальше не открывалась), в которую хозяин
пролезал боком, предварительно сняв с себя всю одежду. Раздевался Ситников прямо на лестнице догола, не обращая внимания на
19. Ситников 177
соседей. Далее от щели-двери вилась узкая тропинка между отвес-
ных скал в дальнюю комнату, где заканчивалась пещерой, в основании которой была импровизированная кровать. На стенках (перед
глазами, значит) висели дорогие сердцу фото: Дон в родной деревне,
папа с мамой — пожелтевшие фото, из журнала вырванный пейзаж,
поразивший воображение, собственный рисунок — портрет сестры…
В последний период тропинка превратилась в горную тропу, по ко-
торой надо было лезть то вверх, то вниз метра полтора.
Договорились раз идти пешком через мост в Бруклин. Еще заранее по телефону я предупредил, что подниматься в его душегубку
не стану, на улице подожду. В летнюю жару там дышать было нечем.
— Непременно поднимайтесь наверх, — запротестовал Ситни-
ков. — Подождете на лестнице, пока я долго буду собираться, вы по-
читаете любопытное письмо от брата из Москвы.
Поднялся, из двери-щели появился нос, затем рука с письмом. На
перилах, ступеньках пышный слой пыли. Постелил «Новое русское
слово», сел читать. Скоро появился и сам Ситников — абсолютно го-
лый, с раскованным видом, с которым расхаживает у себя в квартире.
Одной рукой прижимал к себе кастрюлю с супом. Резким движением
отобрал у меня письмо, встал передо мной памятником, стал читать,
периодически перехватывая руку, зачерпывая суп. Не читал — декламировал, как это делают на сцене: в полный голос, с выражением,
правильной интонацией старался максимально донести смысл.
Этажом выше открылась дверь, на лестничной площадке появилась Нонна. Нонна и Миша — соседи, друзья, благодетели, вторую
неделю они в ссоре — не разговаривают. Нонна перекинулась через
перила и наблюдает за сценой, затем не выдерживает и взрывается
хохотом, из глаз у нее слезы.
Ситников на мгновение только поднимает глаза и читает дальше.
— Вася… — давясь от смеха, с трудом выдавливая слова, говорит Нонна. — Вася с голой задницей! Василий Яковлевич, вы
репетируете?..
— Не понимаю, что тут смешного. Я читаю письмо.
Чуть отдышавшись, Нонна говорит:
— Василий Яковлевич, едем на океан?
178
Она знает, что он любит океан, но бывать там ему приходится
редко.
…Перед отъездом из Нью-Йорка зашел попрощаться. Ситников
проводил меня до ближайшего сабвея и уже на ступеньках, мимоходом как-то, сунул мне руку, другой ткнул в плечо: «Ну, валите бы-
стрей отсюда, а то я расплачусь тут, разревусь как корова». Резко по-
вернулся и стремительно зашагал, мешаясь с толпой.
Это была последняя наша встреча.
Саммит
20
Валентин засек меня у колодца и, чтоб я не улизнул, прибавил ходу.
Поймал меня чуть не за рукав.
Валентин из тех, что беспричинно хохочут или лыбятся во весь
рот, затем вдруг включают какую-то кнопку и в долю секунды становятся насупленно-серьезны не в меру. Тут как раз он нажал такую
кнопку (до этого он гнался за мной с горящими глазами, радостно
разинутым ртом — не уйдешь!..) и торжественно сообщил: «В четверг в деревне у нас состоится САММИТ, начало в часов у петюхиного сарая».
Валентин этакий мыслитель-забияка, одержимый идеей по-
знать мир до самого его конца, во всех деталях. Шагая по деревне,
он вдумчиво вникает в каждую мелочь, попавшую на глаза. Его мучает вопрос: «Почему в этом вот доме Кирилл посадил елку так близко
к дому», и попадись кто ему на пути — он потребовал бы ответа на
этот вопрос. Затем застывает перед строящимся домом, долго разглядывает сооружение и приходит к выводу, что строение не имеет
никакой эстетики. Тут мысль его кидается в прошедший день, весь
переполненный негодованием. В газете попалось ему незнакомое
слово — «Видать, не русское», — специально съездил в город, приобрел «Словарь иностранных слов»… и слова этого там не оказалось!
И теперь вспомнив, чувствует, как начинает давить в висках. К сча-
стью, попадается на глаза новый объект, ноющая, как зубная боль, досада исчезает и мысль устремляется в новом направлении.
Навстречу идет мужик в резиновых сапогах, в пиджаке, надетом
на голое тело, за ним коротконогая собачонка с перебитой лапой:
скачет на трех ногах.
— Далеко? — Останавливает встречного Валентин.
— К Борису….
180
— Постой, это Веркин, что ли, мужик новый?
— Ну.
— Да болтун он, нечего и ходить. Он тут мне, на той неделе —
я, говорит, специалист, электрик; а мне надо проводку менять, пришел, наговорил, накрутил — ничего понять нельзя. А потом я узнаю:
оказывается, он в роддоме парикмахером… Теперь понятно, по ка-
кой там части он специалист. Тут вот в газете писали, как один мужик
в деревне своей организовал… Да, кстати, ты какой политической
платформы придерживаешься?
Мужик долго молчит, глядит на Валентина не моргая.
— Самогонку у Зинке крайней беру, коза у меня, ты знаешь…
— Даааа, как был ты пенек, так пеньком и просидишь жизнь. Кабы
ты осознавал себя на определенной какой платформе, дак знал бы,
где у тебя коза, где Зинка крайняя.
Долго потом провожал мужика раздраженным взглядом и, когда
тот скрылся из виду, хватился: «Главное-то забыл сообщить; тьфу» —
и гневно выругался в землю.
В четверг всё негустое население нашей деревни в означен-
ный час топталось возле указанного места, кроме двух старух, что не
могли явиться вследствие крайней немощи. Пришли даже «талибы»:
третий год в деревне жили двое туркменов, подрабатывая на стройке
дачного поселка, и с легкой руки одного остряка стали именоваться
таким образом, впрочем лишь между собой, веселья ради.
К сараю подкатило черное чудовище (BMW) размером с не са-
мую маленькую яхту. Из заднего сиденья, переваливаясь, колыхая
телесами, высвободилась Августина Сидорова — глава местной
администрации.
— Ну, что тут у вас опять (с снисходительностью барыни), де-
ревня — курица наклала, а без происшествий лета прожить не можете, — бросает она прямо на ходу.
Вперед выскакивает Валентин — вопрос на повестке один: «Та-
тьянина корова ссыт в пруд, а вот их (он тычет пальцем в такую, что
не промахнешься), их ребенок в пруду купается».
Татьяна — обладательница единственной оставшейся в деревне
коровы Милки. Другая сторона конфликта — соседи, молодая пара,
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]